— А я думаю, в жизни много спонтанностей. И много внезапных решений, которые оборачиваются к лучшему… наверное, — сказал Эшиа.
Он исподтишка рассматривал Салука. Караванщик носил простую белую одежду, и подпоясывался полосатым кушаком, поверх которого на ремне висел кошель и несколько мешочков для необходимых мелочей. В ухе у него висело небольшое медное кольцо, а шею в три оборота обнимала массивная золотая цепь. Кольца на пальцах у него были из камней, и так же из золота и меди. Золотые металлы искрились на солнце, и Эшиа поймал себя на мысли, как любит их теплое сияние, после холодного мертвого серебра Царя Ифритов.
Мягкие сапоги Салука легко ступали по нагретым камням акведука, а в черных волосах — Эшиа редко видел Салука без головного платка, потому не замечал, что они длинные и вьются мелкими кольцами — блестел тускло золотой зажим, не давая волосам свободы.
Салук поймал на себе его взгляд, обернулся, блеснув улыбкой и махнул рукой:
— Идем же, милый Кадир. Я почувствовал вдруг, что очень голоден. Не хочешь ли ты поесть? Здесь я знаю одно хорошее место.
— Не откажусь, — весело кивнул Эшиа. — Все время, что я здесь, я ел только вместе с дедом Хафизом да стариком Найааямом в их лавках, потому мне интересно, что за пищу дают здесь в иных местах.
— До самого вечера бурлит жизнь на одной из площадей, — сказал Салук. — Она одновременно и близко от дворца находится, и далеко. Потому не каждый может легко ее обнаружить. Собираются там по вечерам в основном местные, да такие приезжие, как я: что здесь почитай что родные. Там можно найти и рыбу, и мясо, и фрукты, и свежий хлеб: все, чем только богат Самаканд благодаря сотням торговых караванов, что проходят сквозь него каждый месяц.
— Отведи же меня туда!
Салук кивнул и решительным шагом двинулся прочь от акведука. Вскоре они затерялись в узкой вязи старинных улочек. Здесь было сердце Самаканда, самая старая часть города, оттого была она путаной и непонятной поначалу. Но Салук заверил Эшиа, что стоит пожить здесь немного дольше, и все сложные переплетения улиц, переулков и площадей сразу станут яснее ясного.
— А коли заблудишься, так сразу иди на Дворцовую площадь! — наставлял он. — Все дороги ведут туда.
— Хорошо, коли так — легко запомнить, — кивнул Эшиа.
Салук поплутал еще немного и вышел на небольшую, закрытую со всех сторон высокими стенами, скрытую от ветра и солнца площадь. Здесь стояли жаровки, готовилась еда и лилось рекой свежее вино.
— Салук! — закричали со стороны жаровен. — Давно же тебя не было видно, бродяга! Мы уже думали, что ты покинул Самаканд и не выпил чарочку на прощание!
— Куда мне покидать город в разгар переговоров? Не меньше недели еще здесь быть! — с хохотом отозвался Салук. — Взгляните, кого привел. Мой друг Кадир, он пришлый, подвизался у деда Хафиза. Вот решил хоть город ему показать.
— Аааа, иди к нам, друг Кадир!
— У тебя, Салук, губа не дура — какой красивый мальчик, неужели северянин?
— Так и есть, северянин: волосы черные, а кожа белая, хоть и видно, что подкоптило ее пустынным солнцем!
Мужчины по очереди похлопали Эшиа по плечу и усадили на запыленные подушки. Эшиа поздоровался с каждым из них, но имен не запомнил — слишком стремительной оказалась круговерть внезапных знакомств.
А Салук, кажется, знал здесь всех! И со всеми здоровался, со всеми общался, для каждого слово доброе находил.
Эшиа с удивлением обнаружил, что каждый из этих людей в самом деле словно бы рад его видеть и рад чем-то угостить. Тотчас же появилось вино и хлеб, мясо и рыба перекочевали с жаровен на чистые куски ткани, служившие им тарелками, а две женщины с одинаковыми платками на головах вынесли блюдо с медовыми сладостями.
— Угощайся, Кадир! — махнул рукой Салук. — Эти люди хорошо потрудились сегодня и рады славному ужину. А ужин, известно, станет лишь вкуснее, когда разделишь его с другом.
Славный ужин устроили жители Самаканда. И весь вечер не оставляли они Эшиа в покое, все стремились выспросить у него — кто он, да откуда, да с чем пришел. Эшиа уже задумался, не подговорил ли Салук своих друзей, раз сам до сих пор не дознался до правды? Впрочем, совсем тайны делать из своего происхождения ему не хотелось, да и не сложно было подтвердить очевидное: что прибыл он с Севера, что жил рядом с морем, а среди пустыни раньше не жил, да все когда-нибудь случается впервые.
— А что ж тебя, друг Кадир, в пустыню-то понесло? — спросил Мустафа-мясник, налегая на сладости.
— Кастара-Путешественника люблю! — быстро ответил Эшиа. — С детства истории про него слышал, вот и самому захотелось в путь отправиться.
— А знаешь ли ты, что Кастар-Путешественник, может быть, еще жив?
— Так сколько годков-то ему будет? — вмешалась одна из женщин. — Почитай, почти две сотни!
— Это ерунда для такого как он! — закричал Мустафа. — Он ведь самому Ар-Лахаду, да будет вечно сиять его трон, был близким другом и верным соратником!
Эшиа веселился всласть, наблюдая за вспыхнувшим со всех сторон спором. И столько разных мнений услышал он о Кастаре-Путешественнике, столько фантастических историй, что стало ему ясно, что не к сказителям и летописцам надо ходить, чтобы сказки слушать, а на такие вот базарные вечерние сборища. Сам же он молчал и ничего не говорил: ему доставляло удовольствие просто смотреть и слушать.
Салук принес ему жареной рыбы и сладостей, и налил вина в деревянную чашу.
— Пей и ешь, отрада моя, Кадир! — сказал он. — Ибо все здесь пьют, едят, спорят да смеются, да так и живут изо дня в день.
И Эшиа пил, и ел, и смеялся, но в спор не лез. Что ему, чужаку, с местными спорить? Проигрышное то дело.
Так прошел тот вечер. Эшиа наелся и напился, со всеми перезнакомился, да распрощался едва ли не лучшими друзьями со всем местным народом. А те, узнав, что он при деде Хафизе работает, да у старого Найаяма живет, надавали с собой гостинцев для стариков. Небольшой был город Самаканд, и все со всеми были знакомы и дружбу водили, как полагается.
— Я провожу тебя обратно, — сказал Салук. — А то заблудишься в переулках, да не допустит такого Ар-Лахад.
— Мне будет приятна твоя компания, — улыбнулся Эшиа в ответ. — Твое общество никогда не надоедает мне, любезный Салук.
И они двинулись в обратный путь, неспешно беседуя. Вновь пересекли они Дворцовую площадь, ибо правду говорил Салук, все дороги вели к ней, и в тот поздний час площадь была пуста. И вновь Эшиа показалось, что он чувствует на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся, но никого не увидел, и решил, что выпил слишком много вина, и теперь ему мерещится всякое.
Салук же ничего не заметил.
Вместе дошли они до деда Хафиза, передав ему гостинцы и приветствие, и выпили вместе чай, рассказывая старику новости и сплетни. И сильно после того времени, как Ар-Лахад сменил золотой трон на серебряный, Эшиа наконец вернулся в кузницу, и рухнул на кровать, забывшись вмиг сладким глубоким сном.
========== 28. ==========
Во сне он видел Царя Ифритов.
Он стоял на садовой дорожке из белого мрамора, и полуденное солнце горело в его волосах. Царь Ардлет был облачен в наряд тончайшего шелка черного и алого цветов, и рубиновое ожерелье, оправленное в золото, переливалось и сверкало на тонкой шее. Он смеялся, легко и непринужденно, и все сильнее сжимал в руке сочный, свежий апельсин — того редкого, “зимнего” сорта, который по сей день являлся гордостью царства Эшиа.
Вмиг солнце скрылось — как полог задернули.
Мир охватила беззвездная, матовая ночь. И словно схлынули краски с лица царя Ардлета, остался он лунолик и бледен, и улыбку с его лица тоже словно бы стерли. В глазах его, огромных и прекрасных, плеснулась печаль, тонкие пальцы выронили сморщенный, засохший плод. Мертвый апельсин покатился по белой мраморной тропинке, и катился, катился вперед, пока не исчез во мгле.