Царь Ардлет поднял голову и посмотрел Эшиа прямо в глаза. Не отводя измученного своего взгляда, поднял руку под волосы и сдернул с шеи поломанное ожерелье. В тот же миг белая дорожка под его ногами обернулась мозаичными полами дворца Ифритов. Губы Ардлета шевельнулись беззвучно:
— Эшиа…
И зов этот был столь силен и громок, точно крик, и Эшиа проснулся от него, задыхаясь и в холодном поту, и вынужден был раскрыть нараспашку окно и долго успокаивать дух, глядя в окно на мерцающие в ночном небе яркие звезды.
Эшиа не был уверен, что слышал когда-либо, как Ардлет произносит его имя. И точно не слышал его смеха. Однако сон был столь реален, столь похож на воспоминание, что Эшиа, напуганный этим, долго еще не решался заснуть, и заснул в конце концов лишь под утро.
На следующий день Эшиа проснулся поздно и побежал в лавку, едва перемолвишись словом дедом Найааямом. Только и успел, что передать ему гостинцы со вчерашнего вечера.
На улице кипела жизнь. Торговцы высыпали из тенистых укрытий прохладных лавок и толпились на улицах, несмотря на то, что солнце жарко пекло.
Эшиа скользнул за прилавок и спросил деда Хафиза:
— Что происходит на улице? Что за волнение?
— Так ведь то главная улица! — ответил дед Хафиз. — Самая центральная, вся жизнь здесь, вся торговля, отчего бы не кипеть в такой день!
— Никак день сегодня какой-то особенный?
— Охохо, Кадир, я и забыл что ты пришлый и совсем ничего не знаешь! — всплеснул руками дед Хафиз. — Ну так послушай. Да будет тебе известно, что царевич Рабаль, сын царя Сиаля и нынешний наш правитель, старается познать нужды своего народа и позаботиться о нем. Оттого регулярно покидает он свой дворец и смотрет, чем и как живет простой люд!
Царевич Эшиа удивленно поднял брови. Ему было понятно желание правящего царя познать свой народ: в стране Эшиа это успело превратиться в традицию. Сначала царь Эшиа выходил в город переодетым в простолюдина, а за ним его сын, а после и внук — самом царевичу не впервой было смешиваться с толпой. Но он не мог взять в толк, в чем смысл таких выездов, если весь город в курсе о нем.
— Ведь так невозможно увидеть людей такими, какие они есть, — недоуменно сказал он. — Все будут стараться понравиться правителю и показывать себя с лучшей стороны, или же наоборот, унижаться и просить больше, чем следует.
— Царевич Рабаль снисходит до нас, а ты и недоволен! — воскликнул дед Хафиз. — Ты посмотри, что за птица! Может, тебе и на царевича настоящего посмотреть не интересно?
Эшиа только руками развел.
— Ступай за прилавок, о, глупый Кадир, да прежде приведи себя в порядок, — строго велел дед Хафиз. — Не позорь меня перед блистательным царевичем. Сам Ар-Лахад благословил его на трон. И не нашим с тобой мерилом измерять его помыслы и дела!
Царевич Эшиа счел за лучшее не вступать с дедом Хафизом в спор. Поправив перед небольшим зеркалом в медной раме свой полосатый головной платок, он вышел на улицу и встал за прилавок, наблюдая за волнением, охватившим торговцев. Люди толпились в дверях и высовывались из окон, старались передвинуть прилавки так, чтобы самые дорогие товары бросались в глаза. Женщины принарядились, каждая надела столько украшений, что они звенели на каждом шагу. Шум и взволнованные крики усиливались с каждой минутой ожидания.
Эшиа показалось, что он пришел в самый разгар веселья. Видимо, сон его был достаточно крепок, что шум под окнами не разбудил его сразу, а теперь он наблюдал, как уже полностью готовые к встрече своего царевича самакандцы переговаривались, смеялись, оглядывались и торопились прихорошиться.
Резкий свист раздался со стороны ворот.
— Едут! — закричали мальчишки, которых, видимо, отправили смотровыми. — Едут!
Тут же центр улицы опустел: торговцы и ремесленники шарахнулись на две стороны, каждый к своей лавке или столу. Эшиа показалось, что торговцев прибавилось. И в самом деле, некоторые горожане, из тех, кто не имел здесь лавки или торговой договоренности, но располагал мелочью проде посуды или украшений, приносили ковры и стелили их прямо на земле. Товар же свой выкладывали на ковры, не страшась грязи и пыли — настолько велико было их желание представить дело рук своих пред очи царевича Рабаля.
Эшиа стоял за прилавком, со снисходительной полуулыбкой наблюдая за суетой. Однако и ему самому было интересно, каким окажется царевич Рабаль. Много можно сказать о правителе по тому, как обращается он со своими подданными. В царстве Эшиа ценили каждого человека, и многих знали в лицо, и вели беседы на равных. Однако в царстве Ямайн дела обстояли совершенно иными образом, и Эшиа хотел теперь воочию увидеть, как живется народу в городе-оазисе Самаканде. От деда он слышал, что царь Сиаль был добрым и мудрым правителем, но каким будет его сын — не представлял. Оттого охватило его предвкушение встречи, пусть и не мог он открыть царевичу Рабалю истинное свое лицо.
Что это было за зрелище! Десять воинов, облаченных в фиолетовые и черные одежды, сопровождали золотой паланкин, в котором восседал царевич Рабаль. Несли тот паланкин четыре мускулистых наемника с темной кожей, чьи обнаженные торсы блестели от масла, и золотые цепи и браслеты сияли на их руках и шеях. Тяжелый паланкин они несли играючи, точно он совсем ничего не весил, а взгляды их были суровы, и в носу у каждого сверкало на солнце массивное золотое кольцо. Впереди же вышагивали девицы в роскошных тканях, украшенные звенящими при каждом шаге подвесками. Они танцевали с длинными лентами, и привлекали взгляды прохожих — которые и так были целиком устремлены на процессию.
Царевич Рабаль был молод и смугл, чисто выбрит, как полагалось по традиции царевичу и правителю, а длинные черные волосы, блестящие от масла, он собирал в высокий хвост и украшал серебряными шпильками, которые в умелых руках превращались в смертоносное оружие. Взор у него был темный, как ночь, а по бесстрастному лицу невозможно было понять, о чем он думает, и что за чувства обуревают его душу.
И стоило лишь шествию появиться в самом начале улицы и начать подниматься по ней, как все горожане, от мала до велика, упали на землю в почтительных поклонах. Дед Хафиз так же распростерся на подложенном заранее коврике, вытянув руки к стопам царских слуг. В один момент царевич Эшиа обнаружил, что остался единственным на ногах. Он растерянно огляделся по сторонам.
— Склони голову, Кадир, а не то худо тебе придется! — приподнявшись, прошептал дед Хафиз.
Эшиа стиснул зубы и яростно помотал головой. Мысль о том, чтобы кланяться, казалась совершенно чуждой. Ведь он оставался царевичем, наследником одного из Пустынных царств, и он на равных должен был общаться с царевичем Рабалем. Никогда и ни перед кем еще не доводилось ему склонять колена, и не ожидал он, что однажды придется.
— Ой-ой-ой, навлечешь ты на нас беду, упрямый мальчишка! — принялся причитать дед Хафиз. — Ложись немедленно навзничь, да не поднимай головы, пока стража не заметила, что ты творишь!
Но Эшиа застыл, точно оцепенел, и смотрел прямо перед собой. И вышло так, что встретился он напрямую с темным взглядом царевича Рабаля, и то, что он увидел в этом взгляде, страшно ему не понравилось. И, хотя он понимал, что единственное, что он может сейчас сделать, это опуститься на колени и склонить голову, ноги его одеревенели и отказывались слушаться, и все тело застыло, отказываясь делать то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не мог он сделать — склониться перед равным.
Уголки губ царевича Рабаля поднялись в холодной, нехорошей усмешке, при этом глаза его оставались спокойными. В них лишь плеснулось тихое любопытство, немой вопрос. Словно в самом деле интересно было ему, что будет дальше с наглецом, посмевшим ему дерзить.
Однако он промолчал.
К царевичу Эшиа шагнули два крепких стражника. Фиолетовые платки были застегнуты у висков, оттого видны были лишь яростные глаза, блестящие и темные, а голоса звучали глухо, но четко.
— Отчего дерзнул ты оскорбить Его Благословенное и Радостное Высочество Царевича Рабаля-ад-Сиаля, правителя и властителя земель города-оазиса Самаканда и всех его источников? — спросил один из них, в то время как другой направил на Эшиа древко своего церемониального копья.