— Что это за место? — спросил Эшиа, против воли понизив голос.
— Это храм Божественного Ар-Лахада, да снизойдет на нас благодать двух его колесниц, мой дорогой Кадир, — так же тихо ответил Салук. — Я привел тебя сюда, чтобы твоя душа обрела покой.
Эшиа огляделся по сторонам вновь. Теперь, когда он узнал, что это за место, он проникся к нему уважением. В самом царстве Эшиа не было храмов, посвященных Ар-Лахаду, все они были скрыты в горах и на отдаленном побережье. Оттого ему редко представлялась возможность увидеть подобный храм или вступить под его своды. Говорили, что каждый из храмов находится под взглядом самого Ар-Лахада, и что каждый год по одному разу он навещает каждый храм.
Салук, заметив, что Эшиа застыл перед входом, крепко взял его за руку и потянул за собой, увлекая в мягкий полумрак.
Здесь повсюду стояли курительницы, днем и ночью дым от них поднимался к расписанному небом и звездами потолку, чтобы усладить чуткий нюх изысканного Ар-Лахада. Убранство из золота и серебра показывало, что храм был богат. а значит, Ар-Лахада ценили и помнили, и неустанно приносили ему дары. Отдельно в стороне лежал мягкий ковер, на котором покоилась большая раковина, из тех, в которых в старые времена носили воду путешественники и паломники.
Салук провел Эшиа через зал к стене, на которой были изображены два трона — золотой и серебряный, и опустился на ковер перед ними. Эшиа поступил так же, и сложил руки в подобающем жесте, и закрыл глаза, обратившись к Ар-Лахаду за его милостью и помощью, умоляя ниспослать покой и радость.
За все это время он с Салуком не перемолвился и парой слов, но теперь, казалось, слова были не нужны — так объединил и сплотил их души сладкий дурман благовоний и благословенная тишина старого храма.
— Расскажешь мне, что нашло на тебя сегодня днем? — наконец, тихо спросил Салук, и видно было по его лицу, что вопрос задан не из праздного любопытства.
— Я… — Эшиа пытался найти хоть одно объяснение, которое выглядело бы хоть как-то правдоподобно, но терпел поражение снова и снова. — Я не знаю, дорогой мой Салук. Однако я достаточно наказан.
— Твои раны от кнута… Болят?
— Немного жгут… Но гордость болит сильнее, — честно признал Эшиа, и признание это дорого ему далось.
— Откуда только взялась в тебе эта гордость, чужестранец Кадир, — с сомнением покачал головой Салук. — Сколько не смотрю на тебе, столько думаю, что ты не так прост, как хочешь казаться. Руки твои привыкли к мечу, но не к грубой работе, а лицо не изъедено солнцем. Неужели даже в святом месте, перед лицом Ар-Лахада, ты продолжишь лгать мне?
Эшиа закусил губу.
— Будь по твоему, Салук, — наконец, вымолвил он. — Знай, я в самом деле не бедняк и не голодранец. Я — сын знатного и богатого человека. Я отправился в путь с севера, из страны, лежащей у самого моря, чтобы завершить то, что начал мой дед. Я… Потерпел поражение. И узнал, что дед мой давно уже мертв, поскольку потерпел поражение так же, как и я. Оттого я решил остаться в Самаканде и зажить простой жизнью, думая, что мне это будет под силу, но ясно вижу теперь — я был о себе чересчур высокого мнения, и вот к чему все это привело.
— Вот теперь это больше похоже на правду, —улыбнулся Салук. — И многое становится ясным теперь.
— Так вышло, что теперь нельзя мне оставаться в Самаканде, — вздохнул Эшиа. — Я опозорил деда Хафиза, который был так добр ко мне… И, что важнее, я подверг его опасности. Царевич Рабаль не произвел на меня впечатление человека доброго и милостивого, а его прислужники тем более.
— Как думаешь, долго будет править царь, если будет к народу милостив? — хмыкнул Салук.
Эшиа посмотрел на него тяжелым взглядом и поднялся на ноги.
— Долго, — ответил он. — А иначе кончит, как царь Ямайн.
— Я слышал, что царь Ямайн погиб… — Салук поднялся следом за ним. — Дурные вести быстро разносятся, что над городами, что над пустыней.
— Ты верно слышал, так и случилось, — жестко ответил Эшиа. — Надеюсь, теперь народ Ямайна вздохнет свободно, избавившись от удавки.
— Ты слишком суров и слишком много сердца вкладываешь в дела, что не касаются тебя, — Салук опустил ладонь ему на руку. — Подумай лучше о себе. Ты прав: здесь тебе не место. Ты губишь себя и напрасно растрачиваешь молодость, сидя в лавке у деда Хафиза. Но ответь мне, Кадир… Тебе есть куда идти?
Эшиа бросил на него странный взгляд, в котором читалась и растерянность, и вопрос, и горечь.
— Я не знаю, — промолвил он наконец. — В самом деле не знаю.
— Тогда пойдем с моим караваном? — предложил Салук, и так торопливо и быстро прозвучали эти слова, что Эшиа вдруг понял, что предложение это Салук вынашивал у сердца много дней подряд. — Маршруты мои разнообразны и красочны, и такая работа принесет тебе и славу, и золото, и даст время в самом деле передохнуть и разобраться в себе.
— Я прошу тебя… Дай мне время, — Эшиа смотрел ему в глаза, и видел в них лишь участие и желание защитить.
В это мгновение он почувствовал, что Салук — хороший и честный человек, и что ему в самом деле можно доверить свою жизнь. Хотя свою тайну Эшиа пока предпочитал хранить при себе, ведь он ни на миг не забывал, что не просто царский сын, но и наследник великого царства, и не стоит ему раскрывать свое происхождение перед людьми, в которых он не мог быть уверенным до конца. Даже если это — Салук, что проявляет к нему столько заботы.
— Сколько времени тебе нужно?
— Когда уходит твой караван? — Эшиа задал встречный вопрос, уже все для себя решив.
Салук убрал руку с его плеча и настороженно покачал головой. Во взгляде его мелькнуло волнение.
— На рассвете третьего дня, — сказал он. — Мы двинемся на север. Мимо страны Эшиа, горными дорогами через перевал, к Великому Порту Девов.
— Прекрасный маршрут, — Эшиа прикрыл глаза.
Порой решения давались ему долго и трудно, но характер его был закален так, что, единожды приняв решение, он уже не отступался от него.. Эту черту он перенял от своего деда, царя Эшиа — тот также смотрел на мир, и также не отступал перед трудностями и превратностями судьбы.
— Если я приму твое великодушное предложение, то с первыми лучами солнца, едва Ар-Лахад пересядет с серебряного трона на золотой, третьего дня я приду к воротам и присоединюсь к твоему каравану. Если же нет — знай, что я остался в Самаканде, чтобы все-таки научиться жить как босой бедняк.
Салук шагнул к нему ближе, и по тому, как пристально он всматривался в лицо Эшиа, тот понял, что Салук жаждет что-то сказать или сделать, но не решается. И в тот миг, когда Салук был готов сделать следующий шаг и губы его приоткрылись, готовясь выпустить слово, над ними зазвучал гулкий раскат грома: то лахарь, слуга при храме Ар-Лахада, звонил в колокол и звал к молитве.
Назад возвращались в тишине и молчании. Эшиа шел бок о бок с Салуком, но руками они не соприкасались, и больше не было похоже, что один из мужчин силой ведет куда-то другого. Голову царевич держал прямо и взгляд ее больше не туманили обида и гнев.
Эшиа не жалел, что Салук заставил его рассказать часть правды — ведь в его словах была доля истины. Эшиа и в самом деле не справлялся с жизнью простого человека. Было что-то в самом его существе, что противилось рабской доле нищего, особенно в тех условиях, в которых приходилось жить беднякам в Самаканде и Ямайне. Однако он не жалел: как будущий царь, если все же суждено ему будет стать им рано или поздно, он лучше представлял себе теперь, чего нельзя допустить до народа его родной страны.
Сейчас ему хотелось бы быть более откровенным с Салуком, который вел себя как друг и защитник, но царевич понимал, что достиг пределов откровенности и далее границу переступить нельзя. Открывать свое истинное происхождение он все еще не был готов, а имя его выдало бы его с головой. Ведь его звали так, как основателя царства, как первого царя. Имя Эшиа мог носить только царский сын, притом непременно первый наследник. Случалось также, что имя Эшиа давали своим детям самые бедные крестьяне, в надежде, что царственное имя принесет им славу и богатство, а многие использовали то имя как оберег. Кроме них никакой вельможа, никакой богач, и даже купец не осмелился бы дать отпрыску царское имя — или навсегда лишил его возможности добиться положения при дворе.