— Вы, ифриты, можете читать здесь написанное?
— Только некоторые из нас. Мы хорошо помним чужие сказки, но лишены великого дара слагать истории. Мы любим их. Нуждаемся в них не меньше, чем в красоте, гармонии, или — как некоторые из нас — горячей и свежей крови. Но сами не можем сложить даже самого просто сюжета…
Абдурадджин понурился. Взгляд его погрустнел, и даже витая борода угрюмо поникла. Эшиа, глядя на него, мог только открывать и закрывать рот, лишившись дара слова.
— Но… Друг мой Абдурадджин, почему ты говоришь, что ифриты не способны ничего сочинить? — спросил он наконец.
Абдурадджин всплеснул руками:
— Да потому что это так и есть! Мы так много слушаем! Так много помним! Здесь есть один старец, по имени Хассан Кошачий Глаз, вот он помнит все до единой! А сами — не можем!
— Но ты же пишешь стихи! — медленно проговорил Эшиа, глядя ему в глаза. — Абдурадджин, ты сочиняешь! Стихи — те же истории…
Лицо ифрита вытянулось. Эшиа понял, что впервые заронил в его голову такую простую мысль.
— Я… — растерянно произнес ифрит, глядя на свои руки, перепачканные чернилами. — Ты ведь слышал мои стихи, Путник. Они ужасны, как вой осла на закате. Никому они не нравятся!
— Поначалу у горшечника все горшки кривые, — пожал плечами Эшиа. — А у кузнеца выходят гнутые мечи. И у поэта — нескладные стихи, и правильные слова порой приходится искать годами. Но душа твоя просит песен. И ты пишешь их! Пусть пока это кривык горшки и косые деревянные ложки… Но со временем и руку набьешь, и мастерства прибавится. Стихи станут лучше, а душа все так же будет петь. Ты можешь сочинять, Абдурадджин!
Абдурадджин просиял и стиснул Эшиа в объятиях. Царевич с оханьем едва не выронил костыль.
— Абдурадджин! Задушишь!.. — выдохнул он.
Серебристый смех разлетелся над галереей.
— Подумать только, царевич, чему ты учишь моих ифритов?
Прямо за их спинами, прислонившись плечом к косяку дверного проема, стоял Царь Ифритов, и насмешливо смотрел на них из-под полуопущенных ресниц.
— Жить учу! — ухмыльнулся Эшиа, высвобождаясь из могучих объятий ифрита. — Да и интересно мне здесь все. Знаешь, Ардлет, когда никто не грозится в три дня голову снести, все вокруг сразу таким красивым кажется!
— Знаю, — кивнул царь Ардлет, по прежнему улыбаясь краешком губ. — И, раз уж мне повезло встретить тебя здесь, царевич, позволь сделать тебе одно предложение. Мне уже донесли, что ты считаешь себя здоровым, и рвешься на волю. Весь дворец в твоем распоряжении — кроме той части дворца, что отведена только мне. Но я подумал, что ты захочешь посетить купальни, и расслабиться. Заодно в порядок себя приведешь. Уверен, ты оценишь эти купальни по достоинству.
Эшиа поклонился — немного неуклюже из-за мешающегося костыля.
— Благодарю, мой Царь. Ты щедр и гостеприимен, и я давно не посещал приличные купальни и с радостью воспользуюсь твоим предложением.
— Как возникнет желание — скажи об этом Иштибхад, и она все устроит, — взгляд Ардлета подернулся задумчивой поволокой. — Чем-то ты ей очень приглянулся, царевич. Она так заботится о тебе — хотя обычно нелюдима и держится стороной…
— Просто Путник очень хороший, если мне будет дозволено вести речи, — встрял Абдурадджин, обнимая Эшиа за плечи. — Потому все мы, конечно, рады видеть его здесь.
Царь Ардлет медленно кивнул.
— Все так и есть. Наслаждайся покоем, царевич. Приходи в себя и исцеляй свои раны. Никто тебя не потревожит.
Сказав так, Ардлет коротко поклонился и скрылся в дверях — только браслеты зазвенели. Дверь закрылась за ним, словно бы от порыва ветра.
— Ну что? Дальше пойдем? — спросил Абдурадджин. — Или захочешь купальни?
— Купальни… Лучше после. Перед отходом ко сну. Веди меня дальше, — кивнул Эшиа, и Абдурадджин повел его по галерее к витой широкой лестнице, ведущей вниз.
Внизу галерея казалась бесподобной. Эшиа, замирая от восторга, огляделся вокруг. Да если бы на небе только было солнце, весь этот зал был бы залит им! Звезды сияли бы, отражаясь в водах фонтана! Ибо крыше над галереей не было вовсе, и, казалось, стены упирались прямо в матовое небесное полотно. Фонтан бил буйными струями, и они, журча, обрушивались в широкую чашу зеленого мрамора.
Высокие колонны были украшены все той же затейливой резьбой. Не иначе как Хештерхаб-ад-Сайлахаб всю сотню лет, что была отведена ему здесь, трудился над ними.
— Кажется, этот Царь любил свое царство… — задумчиво проговорил царевич Эшиа, обернувшись к Абдурадджину.
Тот кивнул.
— Воистину так и есть! Его помнят как самого доброго Царя Ифритов.
— А Ифриты помнят каждого своего царя?
— Ну нет, Путник, выдумаешь тоже. Как нам каждого запомнить? Только самых-самых!
— А… Ардлета запомните? — вдруг севшим голосом спросил Эшиа.
Абдурадджин положил руку ему на плечо:
— Слушай, Путник. Воистину, мы запомним нашего Царя Ардлета, потому что никто до него не был так справедлив к нам. За годы, проведенные здесь, он не стал ифритам другом, и возлюбленным не стал, но и врагом — тоже. Вместо этого он стал праведно и честно судить нас, как судил бы людей, и так не делал до него никто. Он не стремиться завоевать ничье расположение и привлечь на свою сторону других ифритов. Он не сближается с поддаными — лишь я да Иштибхад со временем нашли тропинку к его душе. Но каждый — каждый знает! — Царь поступит с ним справедливо и так, как положено за деяния его. Он награждает и карает так, как следует, а не так, как подсказывает его сердце. Царь действует по велению разума, и это привлекает на его сторону всех в Царстве.
— Даже… Рашид думал так же? — невольно спросил Эшиа?
— Э… Рашид дело другое. Впрочем, то, что сделал наш Царь, в глазах других Ифритов стало к лучшему. Знаешь, почему? Рашид нарушил приказ. Приказ, данный Царем, нерушим, если не поперек запретов. Лгать царю никто бы не стал… Да и жизни никому хорошей Рашид не делал. Помнишь, я говорил тебе, как от него пытались уже избавиться? Тот Царь был труслив и малодушен. Он боялся, что жизнь покинет его, вздумай он убить. Царь Ардлет же наказывал справедливо и не думал, что будет после с ним. И был в своем праве. Слышал бы ты, как Ифриты приветствовали его потом! Славен наш Царь, да будет прекрасен его лик…
— Как странно… — пробормотал Эшиа. — Кажется, мне не дано никогда понять ифритов…
— Мы не такие, как люди, — сокрушенно проговорил Абдурадджин. — Мы сотканы из других материй… И все же не можем без людей. Воистину, Ар-Лахад посмеялся над нами! Могущество наше безгранично, но нам никогда не постичь красоты… Лишь Царь может дать ее нам. Музыка, песни, танцы, или вот прекрасная резьба, изящные безделушки… Что угодно, лишь бы было красивым и вышло из-под прекрасных рук! Знаешь ведь, Путник, что тебе скажу? Когда Царь Ардлет играет на своей юрре, ифриты бросают свои дела, кто бы чем не занимался, и забывают о спорах и дрязгах, и слушают, слушают… А потом и жить как-то легче. Все проще становится.
— Воистину… Мне есть над чем поразмышлять теперь… — только и смог ответить Эшиа, выслушав его.
Неуклюже опираясь на костыль, он доковылял до ближайшего дивана, выложенного мягкими подушками, затянутыми в синий шелк с серебряным узором, и мимолетом подумал — что, если и подушки эти тоже вышивал какой-нибудь царь? Или царица…
— А скажи мне, всезнающий Абдурадджин, а правят ифритами всегда одни лишь Цари? Или Царицы тоже? Ведь бывает, что рождается женщина такая, что затмевает собой целый свет…
Абдурадджин в задумчивости потер бороду.
— Да вот не было еще такого, — ответил он. — А все почему? Пик красоты женщины короток. Мигнет звезда — и гаснет. Лучшая в своем роде будет цвести недолго… Ифриты же присматривают нового Царя лишь раз в столетие. Ни разу еще не было такого, чтобы первая красавица в тот момент затмила собой мужчину, а если и было, то мне о том не ведомо. Да и, видимо, в тонких изящных искусствах мужчины хороши. Может, сердце у них иное. Может, еще что, что мне тебе об этом сказать? Я о человеческих женщинах знаю мало. Знаю вот точно — за своими мужчинами ни одна не пришла. Да и вообще за нашими Царями никто не приходил никогда. Разве что за Царем Ардлетом… Эшиа, старый царь, был совсем близко, да и ты вот тоже своими ногами дошел. Видно, в самом деле не только мы разглядели в нем что-то особенное…