— Вот значит как… — Эшиа покачал головой. — Верно и то, друг мой Абдурадджин, что я сам о женщинах знаю мало. Мать учила, что все женщины равно прекрасны, бабушка — что все равно мудры и свободны. Может, в том и дело, что женщины все равны, а мужчины завсегда между собой соревнуются?
— И тут ты прав! Эх, хороший у тебя слог, Путник! Писал бы поэмы…
— …а не рассуждал о том, о чем и понятия не имеешь, в твоей-то компании! — прогремела Иштибхад, появляясь рядом с ними в клубах голубого дыма. — Он же совсем утомился. Первый день как встал с кровати. Почему ты, глиняная твоя башка, не видишь этого, а продолжаешь мучить рассказами да пустыми разговорами, а, Абдурадджин-ибн-Альбар! Хорошо хоть от стихов своих его бережешь, рано ему еще стихи твои слушать!
— Но госпожа! — немедленно вступился Эшиа за друга. — Я уже испытывал радость слушать стихи и песни Абдурадджина, и неизменно радуюсь им, и с удовольствием послушаю их снова! Вот прямо сейчас и готов слушать, читай же вслух, Абдурадджин!
Сказав так, Эшиа усмехнулся и откинулся на подушки, скрестив руки на груди.
Иштибхад возвела глаза к небу:
— Ох, мужчины! Сладу с вами нет. Ради ночного неба, ради холодных звезд, что не светят нам, Абдурадджин, молчи! Или, клянусь, я поступлю с тобой ужасающе!
Абдурадджин на всякий случай начал поступать поближе к Эшиа, с каждым небольшим шагом оказываясь все дальше от Иштибхад.
— А что до вопросов твоих, царевич, то вот что я тебе скажу: все правда, что не было здесь цариц, но не от того, хуже они или лучше, просто в самом деле не складывалось так, чтобы самым красивым человеком оказывалась в тот момент женщина. Но увидишь — сложатся звезды и так, что во главе ифритов станет женщина, и вот она-то и наведет здесь порядок, у-у-у, разгулялись тут у меня!
— Страшно-страшно, госпожа Иштибхад, боюсь-боюсь, — расхохотался Эшиа и сделал вид, что прячется за подушкой.
Так же поступил и Абдурадджин, и это выглядело еще забавнее из-за его огромного роста и внушительных мускулов. Иштибхад, глядя на это, сама заулыбалась.
— Что же вы, мальчишки, такие непослушные! А если тебе поплохеет, царевич? Царь рассердится. К слову, я пришла передать распоряжение от Царя: он допускает тебя в свои личные купальни, поскольку ему кажется, что это будет для тебя благодейственно…
— Благодарю, госпожа, — ответил царевич. — Царь Ардлет сам успел передать мне приглашение, встретив меня вверху у галереи. И, пожалуй, теперь я не откажусь от него. Вроде бы совсем недалеко ушел я от своих покоев, и совсем мало времени провел на ногах, да только теперь мне совсем тяжело стоять и чувствую слабость. У себя на родине любую слабость я привык лечить в горячей воде с ароматным маслом, и счастлив тебе, понимая, что в самом деле в царстве Ифритов позволено мне испытать такую же радость!
========== 34. ==========
В ту же секунду Абдурадджин подхватил его сильными руками и усадил на себя, как на трон.
— Не бойся, Путник, донесу тебя в целости и не уроню! — заверил ифрит. — Раз ты утомился, то тебе не следует ходить ногами!
Эшиа ойкнул. Ему еще не доводилось передвигаться на руках у ифритов, пусть даже таких, как Абдурадджин — похожих на людей и не слишком больших. Но боялся он зря: ифрит не стал испаряться в клубах дыма и не побежал с огромной скоростью, а бережно понес Эшиа по коридорам в сторону крыла, принадлежащего Царю Ифритов.
Мерный ритм шагов ифрита начал убаюкивать царевича. Прикрыв глаза, он начал мечтать о теплой воде и ароматном масле — ведь наверняка Царь Ифритов балует себя теплом, а от его волос всегда идет неуловимо-тонкий запах цветов и трав. Стало быть, и на его долю что-то перепадет.
Вспомнил Эшиа в этот момент и о горном озере, к которому Абдурадджин по дружбе отвел его в прошлый визит — вода там была чистая, но холодная. А хотелось в тепло. Царевич с удивлением отметил, что в самом деле замер. А ведь уже много дней ни жара, ни холод не тревожили его измученное тело, у которого просто не оставалось сил — неужели в самом деле здоровье его пошло на лад?
Тем временем Абдурадджин преодолел длинный путь по извилистым коридором, ледяной мрамор которого здесь был скрыт плотными темными коврами, и свернул под высокую арку, открывающую вход в широкие покои, уставленные дивана и низкими столами. Здесь на одном из диванов все уже было подготовлено для омовения: и драгоценные масла, и черное мыло, и мягкие полотенца, и одежда на смену, и даже чистые бинты — ведь Эшиа так или иначе пришлось бы снимать повязки, чтобы совершить омовение.
Здесь Абдурадджин оставил царевича одного, наказав позвать, как только потребуется помощь — он, мол, будет неподалеку и все услышит. Эшиа кивком поблагодарил его за заботу, отложил в сторону костыль и принялся избавляться от старой своей одежды, в которой уже несколько дней лежал в постели и был только рад избавиться от нее теперь.
Разоблачившись, он распахнул тяжелые двери, ведущие, в купальню, и оцепенел. Увиденное отразилось в его зрачках и запечатлелось в них, как в миниатюрных медальонах, украшающих шеи богачей. Он не ожидал… Никогда не ожидал, что вдали от дома, в мрачном темном холодном царстве, лишенном и толике солнечного тепла, ему откроется подобная картина.
Ибо купальни Царя Ифритов как две капли походили на купальни во дворце царя Эшиа. А через крышу из прозрачного стекла лился свет, который с первого взгляда можно было принять за солнечные лучи.
— Невероятно, — прошептал Эшиа и шагнул на мраморные полы, устланные драгоценными коврами с мудреным узором.
Меньше всего он мог надеяться оказаться в подобном месте, которое так напоминало бы дом. Он спустился в широкую купальню, наполненную горячей ароматной водой, по широким мраморным ступеням. Здесь, в лучах пусть искусственно созданного, но так похожего на дневной, света он смог лучше разглядеть собственное тело и оценить в полной мере, каким изможденным и бледным выглядел теперь. Он снял бинты со всего тела, оставив только на голове прикрывающими глаз, и теперь он разглядеть и синяки, до сих пор не сошедшие с тела, и сросшиеся края ужасных ран. Царевичу никто так и не рассказал подробно, что именно с ним произошло, но следы и ноющая боль от ран говорили сами за себя. Так и выходит, что у Царя Ифритов он теперь в неоплатном долгу…
Царевич Эшиа зачерпнул ладонью темного мыла и принялся натирать кожу, радуясь самой возможности использовать мыло и воду, двигаться и дышать. На удивление сильно хотелось жить, особенно теперь, после того, как осознание насколько близко прошел он по границе с загробным миром, накрыло его с головой, подобно воде, в которую он опустился, промывая волосы.
Возможно, на той стороне он и встретил бы своего деда… Только хотел бы царь Эшиа, чтобы внук и наследник так торопился к нему? Особенно когда Ардлет все еще заперт в тесных стенах ифритского царства…
Эшиа вздрогнул: так понимание в один миг пронзило его тело и душу. Он понял, чем может отплатить Царю за благодеяние, что он совершил, вернув его к жизни, и при этом закончить дело жизни царя Эшиа. Если Ардлета можно спасти… Если кто-то из смертных и в силах забрать Царя из лап ифритов — то будет он, царевич Эшиа, или не является он внуком своего деда.
Эшиа поклялся в этом про себя, не вслух, и все равно вздрогнул, услышав, как открылась дверь, побоявшись, что его мысли, которым полагалось до поры до времени оставаться тайными, мог кто-то услышать.
— Я все-таки выдал себя? — спросил Ардлет, ступая на мраморный пол.