Национальность жертвы не указана, а добрый богобоязненный израильтянин уже не израильтянин вовсе, а самарянин. Тоже глупость несусветная! Весь рассказ стал бессмысленным, как если бы написать «гражданин» вместо «карфагенянин» в какой-нибудь римской истории о сенаторе, всаднике и гражданине в определенной социальной ситуации, ведь священник, левит и израильтянин — такие же три сословия у иудеев, как сенатор, всадник и гражданин у римлян. Более того, в обеих версиях первая фраза Иисуса: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». На вопрос саддукея: «А кто мой ближний?» — он отвечает: «Человек, к которому израильтянин был милосерд», что в римской версии изменено противно всякой логике на: «Человек, который был милосерд к израильтянину».
В одном-двух случаях Иисус действительно порицал отдельных фарисеев, но он ни разу не сказал плохо о фарисеях вообще. Его речи были направлены против тех, кто оказался недостоин своих моральных притязаний, или против тех, кто не имел права называться фарисеем, а особенно против римлян и слуг Ирода, которые, играя на его диалектическом методе обучения, не раз пытались загнать его в ловушку и выудить из него что-нибудь революционное.
Как проповедник Иисус был прямым наследником знаменитых учителей этики, из которых самый гуманный и просвещенный — фарисей Гиллель, поэтому он не утруждал себя записыванием своих мыслей на бумаге. Фарисеям была хорошо известна тираническая власть написанного слова. Моисеев Закон, созданный изначально для управления полуварварским народом, живущих в горах пастухов и земледельцев, ко времени Иисуса напоминал уже ворчливого прадедушку, который пытается управлять семейными делами, сидя в инвалидном кресле и не имея ни малейшего представления об изменениях, происшедших в мире с тех пор, как он перестал выходить из дома. Его авторитет не подвергается сомнению, однако его не соответствующие времени приказания следует как-то интерпретировать, чтобы не обанкротиться. Например, если старик говорит: «Пора женщинам молоть на ручных мельницах просо», — это следует понимать, как: «Пора отвезти зерно на мельницу».
Гиллель и другие фарисеи настаивали на точном соблюдении Закона, насколько это было возможно и не обидно для их просвещенного восприятия Божественной милости. Однако их толкование Закона было устным, и, таким образом, его легко можно сбросить со счетов, если доказать, что оно было неточным или неправильным. Это фарисеи рекомендовали ввести десятину на все плоды земли, а не только на зерно и фрукты, и в то же время они смягчали закон в тех случаях, когда подчинение его букве оскверняло его дух. Например, в отношении нарушителей семейной верности фарисеи рассуждали так: «Или женщины самостоятельны и могут принимать такое же участие в религиозной жизни, как мужчины, или они не самостоятельны и их деятельность должна быть ограничена». В маленьких провинциальных местечках случается, что образованные и добродетельные женщины служат в синагогах, однако в основном они не показывают себя способными к религиозному образованию, да их никто к тому и не понуждает. Во Второзаконии о заповедях Божьих сказано: «Учите им сыновей своих». О дочерях там ни слова нет. Но необразованные женщины не могут нести ответственность за свое невоздержание, а вот мужчины, согрешившие вместе с ними, наверняка Закон знают. Хорошее знание Закона за женщинами признавал Моисей, и потому он считал правильным карать их смертью за прелюбодеяние, правда, тогда женщины были более ответственными за свои поступки, чем теперь, ибо пустыня давала им меньше искушений, чем город и даже деревня, к тому же сам Моисей учил их заповедям Господа. Значит, надо побить камнями мужчину и отпустить женщину? Нет, это тоже несправедливо, потому что тогда слабый мужчина будет целиком зависеть от сильной женщины, а ведь даже наш отец Адам не устоял перед призывной улыбкой женщины. Лучше всего предоставить обоих собственному покаянию и суду Господнему, ибо Он сотворил нашу праматерь Еву, и Он один в силах понять сердце неверной жены. Разве не сказано: «Блудница ведет себя так: она ест, потом вытирает рот и говорит: «Я не совершила ничего дурного».