Вскоре Галитерс забеспокоился из-за их ухудшающейся физической формы и готовности к сражениям, приказав начать тренировки. Он будил своих людей на рассвете и выводил во двор с деревянными палками, заменяющими оружие, с которыми они и тренировались. Так получалось, что они были хоть чем-то заняты. Вначале другие воины только приходили смотреть, стоя группами или высовывались из многочисленных окон, выходивших во двор. Обычно они одобрительно кричали или посмеивались, давали полезные советы, выступали с предложениями или просто издевались.
Но вскоре многочисленные командиры отрядов с материковой части Греции и островов последовали примеру Галитерса. Они тренировали воинов, как итакийский командир, только добавляли или убавляли различные движения, что зависело от обычно используемого оружия, доспехов и стиля ведения боевых действий. Наконец, отряды стали практиковаться, выступая друг против друга. Двор каждый день заполнялся мужчинами, сражающимися друг с другом при помощи палок.
Иногда Галитерс проводил марши по долине Эврота. Воины поднимались на возвышенности или по оврагам и расщелинам уходили в горы и каждый раз возвращались только перед самым закатом. Вначале они бежали к рабам, которые их мыли, затем отправлялись на вечерний пир, где встречались с Гиртием и его людьми, а также другими воинами, с которыми познакомились во время тренировок. Эперит часто выпивал вместе с Пейсандром, который представил его другим мирмидонянам. На протяжении долгих дней и недель они стали хорошими друзьями. Проводимые Галитерсом тренировки и марши сделались ежедневным ритуалом, солдаты пытались соответствовать требованиям к физической форме, которая была им необходима. Поэтому в отряде Одиссея сократилось количество потребляемой пищи и вина, люди уходили с пира в середине, чтобы быть готовыми к следующей тренировке на рассвете.
Являлось ли это планом Галитерса или нет, Эперит не знал, но пораженно наблюдал, как группа непрофессиональных воинов становилась настоящим сплоченным боевым отрядом. Одиссей всегда участвовал в тренировках и маршах, хотя вечера проводил в отдельной компании себе подобных. Вскоре он стал лидером, которому воины подчинялись естественно и без вопросов.
Авторитет Галитерса и Ментора тоже укрепился. Стражники научились реагировать на их приказы. Даже Эперит, завоевавший уважение итакийцев во время сражений и трудностей, которые они делили, обнаружил склонность к лидерству и брал на себя различные обязанности при подготовке воинов.
Этой ролью юноша наслаждался. Она усиливалась удивительным доверием Одиссея. Эперит был единственным человеком в отряде, которого царевич не знал с детства, поэтому мог с определенной нейтральностью относиться к любым вопросам, касающимся Итаки. Он оказался единственным из спутников сына Лаэрта, кому Афина позволила узнать об ее планах. Посему двое воинов часто прогуливались по вечерам по саду или по улицам города, обсуждая вопросы, встававшие перед царевичем. В это время юноша, как правило, слушал откровения Лаэртида об интригах, планах и мелких ссорах, которые являлись частью жизни греческой элиты.
Одиссей обычно высказывал свое мнение о каждом человеке, рассказывал о прошлом, сильных и слабых сторонах, как он их видел, спрашивал мнение Эперита и то, что тот слышал от простых воинов. Однажды вечером он даже поделился тайными планами Агамемнона и Диомеда о проведении военного совета. Для этого ждали прибытия только одного человека — Аякса из Саламина. Это был яростный гигант, которого, по словам царевича, еще младенцем накрывали волшебной шкурой льва, принадлежащей Гераклу. Поэтому он стал неуязвим для любого оружия.
Эперит очарованно слушал про неуязвимого воина, а потом мучил Одиссея вопросами, на которые тот не мог ответить. Но царевич рассказал ему и о других вещах — о своих чувствах к одной из женщин во дворце. Он не называл ее имени, а юноша и не спрашивал. Но сын Лаэрта часто называл Елену по имени, и стало ясно — любит он совсем не несравненную дочь Тиндарея. Царевич говорил только, что та женщина не любит его, и в его голосе слышалось то раздражение, то отчаяние. Более того, она даже не удостаивала его взглядом или словом, если только это не требовалось по этикету дворцовой жизни.