– Одевай, – сказал отец Авраамий. Я через голову натянул подрясник греческого покроя, затянул пояс, который поправил благочинный, – Вот так, теперь пойдём.
В ногах путались полы, ходить было непривычно. Особенно я смущался когда на меня смотрели приезжавшие на службы мирские люди, женщины. Я старался выбрать место в храме, чтобы меня не было видно. А вдруг кто-то из них знает, когда я должен креститься, а когда не должен, во время службы. Всё произошло слишком рано. С другой стороны, я был согласен на всё, лишь бы исцелиться. «Господи если бы ты меня исцелил, я бы стал монахом. Пусть это прекратиться». Я заново учился думать, говорить, эта штука как будто разрушила моё сознание. Многое из своей жизни я не мог вспомнить, за воспоминания было обиднее всего. Я написал письмо бабушке, потому что выключил телефон и опять выкинул сим-карту. Почерк как у дегенерата, выводить буквы было сложно, предложения отрывочны и просты. За что? Почему это всё произошло именно со мной, чем я хуже остальных? Просто не повезло? Но православная традиция говорит о том – что случайностей не бывает.
Отцвёл яблоневый сад и подул летний тёплый ветер. Солнце подсвечивало оранжевым светом облака на закате, когда в монастырь пришла пьяная заплаканная женщина с подругой. На Селигере её муж и ребёнок перевернулись в лодке. Мальчик не вынырнул и ныряя за ним, не выплыл и муж. Не смотря на то что, она не была верующей, виноват в этом оказался Бог. Позвали самого маститого – невысокого пожилого иеромонаха отца Варфоломея. Не знаю о чём они говорили в соборе, она плакала. А я всё думал – что вообще в такой ситуации можно сказать человеку? Что на всё Воля Божия? Вряд ли это её утешит. Что им там будет лучше? Тоже сомнительно. Как можно молиться и любить Бога, когда он своим бездействием виноват в том, что ты потерял всё ради чего стоит жить. Мда, одни вопросы. Жаль её конечно, но зачем приходить пьяной и с таким эпатажем.
При монастыре жила семья с Украины и их взрослая дочь, похожая на молодую Анну Нетребко, начала меня клеить. Всё началось с того, что столкнувшись с ней на крестном ходе после службы, она заявила: «Монашество не для тебя, это же видно». Через неделю она пригласила меня в музей на территории монастыря, где работала: «Попить чай с тортиком».
– А кто-то ещё будет кроме нас?
– Зачем?
– Не уверен, что у меня получится прийти…
И не я один такой, позже встречая молодых послушников и послушниц пришедших к вере, у которых такие разговоры ничего кроме отторжения не вызывали, я вспоминал ту девушку с шикарным бюстом, и представлял: какое непонимание она встретила на пути своих чувств. Мне приходилось её избегать, и в конце концов она отстала.
Меня поставили на просфорную, видимо для того чтобы я следил за просфорником-Вячеславом. Этот персонаж: весь в наколках, с косматой бородой и стабильным утренним похмельем. Он продавал просфоры «на лево» местным священникам, и на эти деньги пил. Сейчас я уверен, что забил бы его до полусмерти там же, после первой же матной истерике в мой адрес, но тогда… как то мне хватало выдержки не вестись на провокации. Однажды он схватился за нож, и я сказал: «Бей, чего стоишь, взял нож – бей». Может я подсознательно искал смерти… Он не ударил, но истерил каждый день. Я говорил об это духовнику братии – отцу Фаддею, (теперь я должен был исповедоваться только у него), но он советовал мне смиряться, терпеть и молиться. Семь бед – один ответ. Нельзя сказать, что жизнь в монастыре проходила без искушений.
«Может, порешишь его в целях самообороны?»
«О Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий…»
Начался форум, от грохота музыки было невозможно заснуть, когда они врубали басы – всё в келье начинало дрожать как при землетрясении. Днём девушки в купальниках на берегу острова занимались разновидностью йоги. Монахи делали им замечания, объясняли, что есть правила поведения в монастыре, но у полуобнаженных сирен кажется, был пунктик по поводу мужского монастыря. Предприимчивый отец Пётр подкинул наместнику идею – установить палатку с монастырской выпечкой и чаем-кофе на территории форума. Единственным слабым местом проекта было то, что обслуживать покупателей будут монахи и послушники. Из участников прошлого года, меня с усами и бородой никто не узнавал. Красивые женские тела, на которые я мог спокойно смотреть год назад, теперь подымали в душе что-то гадкое и неприятное. Не хотелось ни одну из них, но подташнивало от пошлого поведения. Мне было стыдно за них, за их шутки и многозначительные взгляды. Я покраснел. Нас с отцом Матфеем привезла монастырская газель, мы доработали полдня, собрали всё и уехали. Отец Матфей – высокий, худой, с длинной каштановой бородой поговорил с наместником и видимо поставил ультиматум, что если ещё раз его пошлют в этот содом, он уйдёт из монастыря. Видимо он попросил и за меня, потому что меня больше не дёргали. На привратке монастыря раздавали цветные юбки, чтобы представительницы прекрасного и очень упрямого пола их потом снимали. Я застал, как в притворе собора старенький отец Алипий пытался завернуть в юбку очередную модель.