– А ты я смотрю, повёрнут на этой теме да? Молишься, в храм ходишь.
– Ну как тебе сказать, я бы хотел стать монахом, но теперь, не уверен в этом. Здесь всё такое …
– Это точно, дерьмовое ты хотел сказать?
– Не то чтобы дерьмовое, – я ухмыльнулся, – но глаз не радует.
Трудники иногда пили с местными поселковыми алкашами и один из них лёг пьяный на свободную кровать в нашей комнате. Дело было часа в три ночи, и я думал, что кроме меня этого никто не видел. Ладно, пусть спит. Через минут десять наш гость повернулся на бок и начал ссать прямо на пол, не утруждая себя всеми этими примитивными обычаями. Гнев поднялся к горлу и ударил в голову, мало того, что я не могу заснуть из-за их пьянки… Я отложил чётки и сказал про себя: «Господи, ты видел – что я старался, терпел, как мог, теперь моя очередь. Ты ничего не сделал». Я встал, всё тело налилось силой, только бы никого не забить до смерти. В эту секунду вскочивший Серёга опередил меня. Он рывком поднял ссущего и опустил на колено, что-то хрустнуло. Выглядело эффектно, как в рестлинге. С размаху он бросил его об стену головой и вынес тело, дальше начал крушить всех сидящих за столом в соседней комнате. Мужики были явно не готовы к такой внезапной яростной атаке. Моя помощь там уже была не нужна, последнего он выпинывал ногами на улицу. Бог мне просто не дал этого сделать, когда терпение кончилось. На неделю пьянки прекратились.
Прошёл месяц, затем второй. Я успел поисповедоваться у всех иеромонахов и понял, что ни один мне не подходит. Двое молодых болтливых были ещё хуже тех, кто просто молчал. Я до поздна возился с посудой и заметив, что я унываю, молодой иеромонах позвал меня в архондарик и сыграл там на пианино. Ну, чудесно. Мне видимо от музыки должно было стать повеселее, но стало только хуже. Вместо того, чтобы молиться, он бряцает по клавишам запрокинув голову.
Был один пожилой иеродьякон, который спал сидя в кресле в келье, кровати у него не было, много постился и всё время ходил с чётками. Наш первый разговор с ним начался так:
– Я буду твоим старцем, а ты моим послушником. Будешь делать всё что я скажу.
– Эм-м-м, не уверен, что мне нужен старец.
– В России два духовных столпа, Илий и я.
– Да??? А вы давно с батюшкой разговаривали? (Он иногда приезжал сюда)
– Мне не нужно с ним разговаривать, у нас с ним ментальная связь. —Я сначала думал, что он юродствует, шутит так.
– Ясно, мне пора, я пожалуй пойду.
Вечерами гулял по окрестностям и молился по чёткам. Я стал ходить с ним, тоже с чётками. Это была единственная альтернатива тому, чтобы сидеть с трудниками и слушать бесконечный мат-перемат. Так за месяц мы обошли всё в радиусе двадцати километров. Теперь я мог ходить один, зная, какая дорога или тропа куда ведёт. Иногда бегал по обочине после послушания, чтобы побыть одному. За семь километров по дороге, в лесной глуши находился красивый источник с купелью сделанной в старом маленьком срубе. Я бежал, окунался, молился сидя у источника и бежал обратно, или просто шёл если уставал. Проходил посёлок, глядя на луга и леса вокруг, думал о том, как сильно я абстрагировался от окружавших меня людей. Монахи в монастыре либо не показывались из своих келий, либо куда-то уезжали. Иеродьякон с которым я ходил по полям и лесам в основном молчал, иногда рассказывал, как было в монастыре раньше. Я ушёл от мира телом, но мысли пребывали в воспоминаниях и мечтах. Из-за недостатка внешних впечатлений, начались внутренние. Это был первый этап искушений – «бесовский телевизор», как это называл Паисий. Воображение начинает работать на полную катушку и необходимо защищаться от этих наваждений молитвой и постом. Без духовного руководителя, человека опытно прошедшего все этапы духовного преуспеяния, бороться с этим крайне трудно. Восстала блудная брань.
Через месяц моей жизни там, я начал размышлять над тем – зачем Илий меня сюда послал, за какие грехи? Монастырь, который я себе представлял, был заповедным местом, где все монахи молятся, братия сама себя обеспечивает трудом, а не живёт с подаяния… всё в этом духе. А вместо этого я осуждал здесь всех. Первым выводом, который я сделал, было то что главной моей страстью всё же является осуждение. Я не мог понять, как их всех земля носит? Почему не бьёт молнией каждый день? Почему Господь терпит таких монахов во главе с игуменом.
В одно воскресенье я рано утром пошёл пешком в Оптину, чтобы причаститься, потому что у нас опять отменили службу. Сто сорок рублей, на проезд туда-обратно, мне зажали, сказав, что: «Раньше мы пешком ходили, автобусов не было». Встретился с Анатолием, который по прежнему был на трапезной. Чтобы не впадать в осуждение ещё и на словах после причастия, рассказал о своей жизни в общих чертах и пошёл назад. Этот день был как глоток свежего воздуха. Зачем вообще жить в этом Зубцово, если мне намного лучше в Оптиной?