Данила стоял и раскачивался снаружи.
– Ты пойдешь в часовню?
– Да я отсюда помолюсь.
– Блин Данил, зачем ты бегал коньяк пил? Куда мы теперь с тобой таким пойдём?
– Как понять куда? В бар конечно куда-нибудь…
– С вещами? Нас ни в гостиницу ни в хостел пьяных не пустят.
Я попросил женщину в лавке открыть нам храм. Она согласилась и на пару минут мы зашли в церковь. Возвращались на станцию уже в сумерках и по дороге поругались окончательно. Я был слишком резок, конечно, но по-другому он не понимал. Решили ехать вместе через Москву, и на вокзале Данила уговорил меня взять билеты подешевле на маршрутку. Когда мы зашли в салон, там сидел один пассажир. Оказалось, что пока нас не наберется шестнадцать человек, машина не поедет. Я окончательно вышел из себя:
– Всё Данил, ты задолбал пошли выйдем, давно было пора настучать тебе пьяному по лицу.
– Да пошли!
– Только вещи заберём сразу, чтобы в крови их отсюда не вытаскивать.
Мы вытащили вещи, постояли друг напротив друга, и Данила пошёл за примирительной литрухой водки. Ждали и пили часа три. К утру я вышел под Тверью, помятый, уставший, нетрезвый с сорока тысячами в кармане. Шёл по обочине. Холодное ноябрьское утро бодрило. Какого чёрта в моей жизни вообще происходит. Хватит наверное ездить, я люблю монастыри за особый дух и атмосферу, за то что там встречаются по-настоящему верующие люди. Общаясь с ними, ты понимаешь, что этот мир не заканчивается на работе и рутины ради детей, не заканчивается творчеством или мечтой переплыть океан на плоту. Существуют другие ценности, не ограниченные тварным миром. Душа стремится вверх, но мешают не столько страсти, сколько отсутствие сил идти. Потому что идти придётся не день или месяц, а всю жизнь. А вообще хочу познакомиться с какой-нибудь девушкой, может и заморочки пройдут. Мне было интересно как моя «доминантная» сторона верующего проявит себя в миру.
Уставший с рассветом я пришёл домой. Бабушка была сонная и как всегда рада моему приезду. Ночую там, где любят – у бабушки.
Книга Отречения.
Имеешь в виду тех, кто живёт на континенте? Тех, кто несется к финишу? Тех, кто застряли в пути? Или слишком занят, чтобы познакомиться с самим собой? Это всё не для меня чувак. Столько народу спотыкается, пытаясь бежать быстрее, чтобы не упасть… Жизнь и без того тяжёлая штука, так нахрена вы несётесь? Мы здесь чтобы приятно провести время. Я буду так жить, пока всё это не закончится. Быть живым это – грёбанное родео, и я намерен высосать весь нектар из шлюхи-жизни, и коптить пока есть силы.
(Монолог Мундога из фильма «Пляжный бездельник»)
Иногда ты можешь, как бы застрять в жизни. Тебе хочется перелистать несколько глав, но нельзя. Ненавижу, когда всё замирает. Ничего не происходит, что бы ты ни предпринимал. Так обидно, ведь жизнь идёт, а ты даже не учишься особо ничему. Больше всего хотелось каких-то изменений в жизни, чтобы кто-то вытолкнул меня из несправедливой и унизительной реальности. Студенчество пролетело мимо, что дальше? Найди работу, возьми ипотеку, женись, заведи детей, заберись в яму, из которой тебе никогда не выбраться? Все мои приятели «застряли» в развитии после окончания универа. Менялись только их лица. Либо уставшие от жизни, либо искаженные гротескные маски, как следствие грехов и «негативных» мыслей.
Зимой позвонил отец Симеон и попросил помочь отцу Матфею обустроиться. Тот уехал на выселки, на окраину всеми забытой деревни, где благотворители-москвичи зачем-то отреставрировали храм. В разных областях я буду сталкиваться с этими православными бизнесменами, которые реставрируют церкви и даже соборы, в заброшенных деревнях и посёлках, где живут две с половиной бабки. Зачем? Хороший вопрос. Не спрашивайте, я не знаю. Пустые храмы, в которых белый священник с женой и детьми умрёт от голодной смерти, если не займётся хозяйством, для которого тоже нужны подъёмные, плюс машина, чтобы возить продукцию – индейку или козье молоко.
Отец Матфей говорил не больше десяти слов в день. Мы расчищали участки от деревьев под огороды, молились в храме по пять часов, благо там была небольшая библиотека. Так я понял, что от пустынной жизни быстро сносит крышу. Хотелось увидеть любое другое лицо, кроме отца Матфея, с кем-то поговорить.
Ночью вокруг домика ходили и выли волки, поэтому поход в туалет за восемьдесят метров был испытанием на прочность. Я брал топор, брал охотничий нож. Отец Матфей как-то сказал: