— Нет-нет. Евдокия Даниловна, и от них польза есть, — горячо заступилась Маша за шиповник. — Вы же их ягоды, когда они красными сделаются, высушиваете и потом в чай добавляете. Хоть кисловато, зато, как говорят, для здоровья пользительно.
— Ну хорошо, пускай так, — нехотя согласилась княгиня. — А вот это вот все, — она указала на зеленую лужайку, окруженную клумбами, где блистали всевозможными красками невиданные заморские цветы, точное название которых не всегда знала даже настоящая Евдокия Даниловна. — Столько места зазря пропадает, а ведь можно было бы огурцов посадить, картошки, капусты, да и мало ли еще чего. Я вижу, тут земля хорошая, место солнечное — самый бы раз огород завести! А то в деревне люди с голодухи мрут, а они тут… А мы тут, — поправилась княгиня, — всякими пустяками занимаемся.
Маша слушала и не верила ушам своим — ничего подобного от своей хозяйки она никогда не слыхивала. «А вправду ли это Евдокия Даниловна? — подумала Маша. — По виду она, а едва откроет рот, словно совсем другой человек…»
— Ступай, Маша, — велела Евдокия Даниловна, присев на лавочку под высоким кленом, ствол которого обвивали цепкие стебельки вьюнка. — Я тут немного побуду, а потом вернусь.
Оставшись одна, княгиня закрыла ладонями лицо и беззвучно зарыдала, представив себе, как она из этого прекрасного сада вернется в кабаки и злачные притоны Бельской слободки.
— Нет, лучше уж в петлю, или в омут, — прошептала Акуня.
Надя медленно брела по пустынным окраинным улочкам, не очень соображая и даже не силясь понять, где она находится и куда стремится попасть. Ее мысли были заняты совсем иным — лишь теперь Надежда начинала осознавать, что была на волосок от смерти и все-таки осталась жива, а вместо нее погибли убийцы отца Александра. Но почему-то никакой радости она не ощущала, хотя вроде бы свершилось то, ради чего она вернулась в Царь-Город.
Однако додумать эту мысль Надя не успела — навстречу ей неспешною прогулочной походкой шествовал ни кто иной, как господин Каширский.
— О Господи, только этого еще недоставало, — прошептала Надя. И впрямь — после взрыва на Сорочьей и общения с зарезанным Херклаффом ей недоставало только встречи со «знатоком астральных сфер».
Чаликова надеялась, что под вуалью Каширский ее не узнает, и попыталась прошмыгнуть мимо, но увы — Каширский ее не только узнал, но и приветствовал с необычайным радушием:
— Здравствуйте, здравствуйте, моя дорогая госпожа Чаликова! Как я рад вас видеть!
«А может, оно и к лучшему?», подумала Надя и решительно приподняла вуаль:
— Извините, господин Каширский, за то, что вашей радости я не разделяю. Но раз уж мы встретились, то заберите, пожалуйста, вот это.
И Надя, раскрыв сумку, извлекла оттуда кинжал с еще свежими следами крови. Каширский испуганно отпрянул, будто змею увидал, и даже спрятал руки за спину.
— Берите, берите, — совала ему Чаликова кинжал. — Передайте вашей сообщнице, мне чужого не надо!..
— Что это?.. — пролепетал «человек науки», хотя сразу узнал предмет, которым Анна Сергеевна не далее как вчера грозилась прирезать самого Каширского.
— То, чем госпожа Глухарева заколола вашего приятеля Херклаффа, — отчеканила Надя. — Или вы скажете, что впервые об этом слышите?
— Но я действительно впервые об этом слышу! — совершенно искренне изумился господин Каширский. — Хотя… да-да!
Каширский резко замолк, закатил глаза и даже приподнял руку, будто антенну для уловления астрально-ментальных волн:
— Да-да, кажется, я понял, в чем дело! И вижу все обстоятельства, словно сквозь иные измерения…
— О чем вы? — удивилась Надя.
— Покойный Эдуард Фридрихович «заказал» нам с Анной Сергеевной, извините, вас, — пояснил Каширский. И для пущей наукообразности уточнил: — На предмет практического каннибализма. Не подумайте ничего плохого, госпожа Чаликова, я с самого начала был против этой нелепой затеи, но Анна Сергеевна прельстилась теми двадцатью золотыми, что обещал Херклафф. И вот, как я понимаю, Анна Сергеевна назвала ему место, где он встретит вас, а вместо этого пришла сама и его, гм, так сказать… — замялся ученый, искоса поглядывая на кинжал. — Не пойму только, зачем ей это понадобилось.
Поняв, что распрощаться с кинжалом вряд ли удастся, Надя хотела распрощаться с «человеком науки». Однако Каширский вдруг заговорил очень быстро, будто пытаясь в чем-то переубедить свою собеседницу:
— Да, вы можете мне не верить. Не стану оправдывать себя, ибо оправдания мне нет и быть не может. Да, я преступник, на моей совести немало злодеяний и загубленных жизней, но я всегда стремился избежать лишних жертв, если это было хоть сколько-то возможно. Я и Анну Сергеевну всегда старался удержать от бессмысленного кровопролития…
Это действительно было так — и Надя могла в том убедиться вчера, или, вернее, вчера двадцать лет назад: утром в Вермутском парке, а затем в лесу, после третьего неудачного покушения.
Поняв, что, кроме общих слов, она уже вряд ли чего-либо от господина Каширского дождется, Надежда хотела было расстаться с ним окончательно, но какая-то неведомая сила удерживала ее и заставляла слушать дальше.
— Вот этот вот кинжал, который вы держите — кажется, вроде бы просто кусок стали, а сколько человеческих душ им погублено! И кто знает, кому он служил до того, как попал к Анне Сергеевне? И вы просите меня вернуть ей это орудие!
Каширский на миг замолк, не то затем, чтобы перевести дыхание, не то ожидая возражений. Но Надя молчала, и Каширский заговорил вновь:
— В ваших силах, госпожа Чаликова, разомкнуть этот зловещий порочный круг. Только одна вы способны обернуть силы зла на служение добру. Я бы и сам присоединился к вам, но тяжесть совершенных мною злодеяний не дает мне обратиться в сторону света. Мое положение очень трудное — я вынужден противостоять тьме, будучи частью этой тьмы, и это сковывает меня по рукам и ногам. А вы, Надежда — вы совсем другое дело…
Надя слушала быстрый говор Каширского, пытаясь уловить смысл его речи, но это было чем дальше, тем труднее, хотя вроде бы говорил он простые и разумные вещи, и к тому же почти без обычных своих псевдонаучных «наворотов». Надежда понимала одно — Каширский говорит искренне и оттого так путано.
И когда Каширский, словно бы выговорив все, что накопилось на душе, стремительно и не оглядываясь пошел прочь, Надя ощутила чувство огромного облегчения. Некоторое время она стояла посреди улицы, бездумно сжимая кинжал, но потом, опомнившись, спрятала его в сумку и медленным шагом двинулась вперед.
Когда Василий переступил порог Храма Ампилия Блаженного, огромного собора, построенного еще при царе Степане, он увидел множество людей, среди которых было немало священнослужителей и Государевых сановников. Чуть поодаль толпился простой народ. Подойти поближе к отпеваемому из-за многолюдства не было никакой возможности, и Дубов мог только увидеть, что гроб был закрыт — наверняка из-за следов нечеловеческих пыток, которым злодеи подвергли отца Александра.
Заметив среди мирян пожилого человека в рясе, Дубов незаметно подошел к нему:
— Извините, батюшка, что тревожу вас в столь скорбный час. Нет ли здесь отца Иоиля? Ну, того, кто был священником на Сороках до отца Александра.
Дубов и сам толком не знал, зачем ему понадобился отец Иоиль. Но надо же было с чего-то начинать расследование?
— Отец Иоиль — это я, — дотронувшись до седой бородки, с легким поклоном ответил священник. — Чем могу служить?
— Видите ли, отец Иоиль, я был другом покойного Александра Ива… отца Александра, — тихо заговорил Дубов. — И теперь…
— Понимаю, — кивнул отец Иоиль и незаметно отвел Василия в сторонку, за мощную колонну, поддерживающую высокий свод храма. — Здесь мы не будем никому мешать. Уважаемый… Простите, как ваше имя-отчество?
— Савватей Пахомоыч, — чуть замявшись, ответил Дубов. Именно таким именем-отчеством он пользовался в прошлом году в Новой Мангазее.
— И вы, почтенный Савватей Пахомыч, не очень доверяя нашим государственным сыскарям, собираетесь сами доискаться до истины?