— Это он сказал?
— Я их сам видел в микроскоп.
— Это еще ничего не значит.
— Конечно, именно так и сказал Склифосовский.
— Что за лаборатория? — спросил папá.
— Лаборатория, которую придумал Саша и оплатила Елена Павловна. Для изучения туберкулеза. Чтобы найти для меня лекарство.
— Ты ему поверил?
— Много доказательств, — заметил Никса.
— Недоучившийся студент — это не тот человек, который может поставить диагноз! Не ему судить о твоих болезнях! Что он вообще себе позволяет?
— Можно Пирогова пригласить. Пусть подтвердит или опровергнет.
Царь поморщился.
— Енохин есть.
— Да, — вздохнул Никса. — Конечно, есть Енохин.
— Он отличный врач.
— Папá, это не все. Саша знал, что искать. Он потом объяснил мне, что просто сопоставил два факта: мою золотуху и то, что он видел в своих снах. Про то, что я не буду править. И решил, что золотуха имеет к этому отношение. Он сказал, что от Склифосовского впервые услышал о клетках Пирогова. Но потом они стали искать бактерию в этих клетках. Саша знал, как она должна выглядеть. Он сказал: туберкулезная палочка.
— Нашли?
— Да. Действительно похожа на палочку, длинная и узкая, иногда две таких палочки соединяются у концов и образуют латинское «V». Они со Склифосовским долго искали краситель, но в конце концов было хорошо видно.
— Причем тут бактерия?
— Саша говорит, что болезни вызывают бактерии.
— Он не врач!
— Он ни разу ни ошибся. Ни с математикой, ни с японским, ни с Гончаровым, ни с бактерией-палочкой. И мне совершенно все равно, откуда он это берет. Вычитал по-английски в лондонском медицинском журнале «Ланцет», нашел старинный трактат, побывал в будущем, или ангел к нему слетел и рассказал про мою чахотку. Я просто не хочу умереть в пятнадцать лет!
Царь затянулся сигарой.
— Папá, — сказал Никса, — умоляю! Не трогайте лабораторию!
— С чего ты взял? Я и не собирался ее трогать.
Никса перевел дух, но успокаиваться было рано. Кавелина папá терпел год, хотя с самого начала знал о его взглядах.
— Папá, а правда, что, когда я родился, дедушка призвал своих младших сыновей: дядю Костю, дядю Низи и дядю Михайло и приказал их преклонить колени перед колыбелью.
— Да, — кивнул отец.
— Папá, я хочу того же от Сашки.
— Значит, не доверяешь все-таки.
— Доверяю… пока. Но все может измениться. Он во многом сильнее меня.
Честно говоря, идея была матушкина. Никса бы обошелся. Мамá не знала ни про клетки Пирогова, ни про чахотку, ни про лабораторию.
— Сейчас Сашка говорит, что ему дороже свобода, но он почувствует свою власть. Думаю, уже почувствовал.
— Сейчас его присяга не будет иметь никакой юридической силы, он несовершеннолетний.
— В колыбели я тоже еще не был цесаревичем.
— Но мои братья вполне понимали, что делают.
— Вряд ли Сашка чего-то не понимает, — заметил Никса.
— Я подумаю, — пообещал царь.
Студенту Академии художеств Ивану Николаевичу Крамскому было около двадцати, и вид он имел вполне богемный: не слишком послушные темные волосы, юношеские усики и только зарождающаяся бородка. Во всем какая-то стремительность, и огонь в глазах.
Именно так Саша представлял народовольцев. Этих ребят окружал меньший романтический ореол, чем декабристов — все-таки папá явно не стоило грохать, и с аристократизмом у них было похуже — но нельзя сказать, что сего нимба не было совсем.
Иван Николаевич принес толстую папку своих работ формата примерно А3, и Саша с удовольствием их рассматривал. Чем-то напоминало рисунки Никсы. Нет, совершеннее, конечно. Но еще слишком много ремесленничества, излишнего академизма и статичности. Но для рекламных картинок и не нужны шедевры.
Крамской явно любил портрет.
— Иван Николаевич, расскажите мне пока о себе, — попросил Саша.
— Я из мещан, — несколько смущаясь, начал художник. — Родился в уездном городе Острогожске Воронежской губернии, точнее в пригороде под названием Новая Сотня. Отец мой служил в городской думе журналистом, а дед был, кажется, писарем где-то на Украине. Сначала меня учил грамоте сосед, потом я поступил в уездное училище, которое окончил со многими похвальными грамотами и пятерками по всем предметам. Мне было 12 лет, отец мой тогда умер, а мать решила, что я еще слишком мал, и меня оставили в училище еще на один год.
— Иван Николаевич, я не ослышался? Круглого отличника оставили на второй год?
— А что еще было делать? — спросил Крамской.
— Ну, как! Выдать стипендию и в гимназию за государственный счет.