Понятно, что Константин Николаевич не бескорыстно решил встрять в шинный проект, но одному все равно не справиться.
Саша ответил тут же. Поблагодарил за инвестицию, будущую публикацию и английскую статью, не забыв поинтересоваться, какие в «Морском сборнике» гонорары за переводы.
После завтрака пришел Никса.
— Только сейчас к тебе пустили, — сказал он.
— Зиновьев нашел твой портсигар, — объяснил Саша.
— Уже знаю. Вчера, на сон грядущий, он мне его предъявил.
— Я тебя не назвал.
— Я знаю, — кивнул Никса. — Зиновьев упомянул, что ты предпочел остаться без ужина.
— Что ты ему сказал?
— Что я отдал его тебе на хранение, чтобы не соблазняться.
— А он?
— Он обычно понимает, когда ему не врут.
— Для меня было полной неожиданностью, что будут перетряхивать мой ящик, — сказал Саша.
— Они всегда так делают, — заметил Никса.
— Знаешь, у меня есть еще пара вещей, на которые они к счастью не обратили внимания. Можно их у тебя спрятать?
— Что?
— Книга и листок с записями.
— Представляю себе! — усмехнулся Никса. — Ну, давай.
Саша сунул «Путешествие» за пазуху, и они пошли к Никсе пить чай.
Брат с интересом рассматривал опус Радищева.
— Человек, который мне его дал, считал, что тебе тоже надо прочитать, — заметил Саша. — Тем более, что я уже прочитал.
— Похоже на путевые заметки, — проговорил Никса.
— Видимо, поэтому цензор и пропустил. Прочитал только оглавление.
— А на самом деле?
— Публицистика. В основном против крепостного права, но не только. Автор, в общем, клеймит понемножку все: и суды, и раздачу должностей, и чиновников. Идеализирует Новгород и народное правление. Осуждает Ивана Грозного за его захват и разорение.
— Где-то я это уже слышал, — заметил Никса.
— Я не идеализирую. Хотя и сожалею. Автор за свободу мысли и слова, против цензуры, потому что цензура — это нянька, которая взрослому и просвещенному обществу не нужна. А хорошо выстроенному прочному государству никакие мнения не опасны.
— Понятно, — сказал Никса. — Твой полный единомышленник.
— Во многом, не спорю. Вплоть до американской конституции. Цитирует законы Пенсильвании и Делавэра. Это он соавтор «Всемилостивейшей грамоты, российскому народу жалуемой», о которой я тебе рассказывал.
— Которую Александр Павлович не подписал?
— Да.
— И чем кончилась история «Путешествия»? — поинтересовался Николай.
— Екатерина Великая, прочитав, сказала, что автор — бунтовщик хуже Пугачева и приговорила его к смертной казни.
— Повесили?
— Отправили в ссылку на десять лет. Но Павел Петрович вернул раньше.
— Понятно! — усмехнулся Никса. — В пику прапрабабушке. Книга до сих пор запрещена?
— Да. Хотя не понимаю, насколько еще актуальна. Честно говоря, стихи там иногда довольно радикальные. Но корявые.
— Там еще стихи?
— Ода «Вольность» в пятидесяти, кажется, частях. Но с пропусками, некоторые строфы только упоминаются.
— У Пушкина есть такая. Герцен напечатал.
— У Пушкина значительно короче. Но вдохновлялся, видимо, одой Радищева.
— Ну, процитируй!
— Понимаешь, автор считает, что источник власти — это народ, и царь перед народом отвечает. Так что там есть эпизод, где царь предстает как гражданин перед престолом, на котором сидит народ. И народ его судит:
— Ага! — усмехнулся Никса. — Что там твой «Трубач»! Саш, все с ног на голову! Царь перед Богом отвечает, а не перед народом.
— Была притча… В общем, смысл в том, что на этом свете суд божий творится руками людей. И, как показывает исторический опыт, отвечать иногда приходится перед народом. У Радищева еще про Кромвеля неплохой пассаж:
— И ты предлагаешь это разрешить? — поинтересовался Никса.
— Знаешь, когда автор рассуждает о цензуре, он говорит о том, что живой пример гораздо опаснее любого писанного слова. Что историю будешь запрещать?
— Историю можно трактовать по-разному.
— Верно! Можно говорить о том, что Карла и Людовика казнили неправильно. Но факты ты никуда не денешь. И наследственный ты монарх или избранный президент, народ все равно будет судить тебя, даже если дело не дойдет до эшафота и плахи. Он может судить тебя в светских гостиных. Но это едва ли безопаснее.