— На Павла Петровича намекаешь?
— Например… Ну, что будешь читать? Или перед прочтением сожжешь?
Никса усмехнулся.
— Знаешь, мне дядя Костя рассказывал. Ему с папá и потом младшими братьями историю права преподавал Модест Корф.
— С удовольствием бы у него поучился, — заметил Саша.
— Корф написал свои лекции на основе лекций Сперанского, хотя и не следовал ему во всем. А дедушка вносил замечания и давал рекомендации. Знаешь, что он писал? Все предметы должны быть изложены во всей их полноте и искренности. И история династии — тоже. Без изъятий и умолчаний. Нам должно знать наши фамильные дела в истинном их виде.
— Не будешь сжигать?
— Прочитаю, — сказал Никса.
— Ты прелесть.
— Как же легко ты переходишь от бунтарства к лести!
— Это не бунтарство — это честный взгляд на вещи, и это не лесть — это искренно.
Никса усмехнулся.
— Думаю, что дедушка хотел нас защитить, когда наставлял Корфа ничего не скрывать, — заметил Саша. — Не должны ли мы защищать народ? Просвещение защищает лучше невежества. От кого мы хотим защитить его запретами? Не от нас ли? Грош цена власти, от которой надо защищать. Если от нас надо защищать, значит, мы что-то не то делаем.
— От него самого, — сказал Никса.
— Почему дедушка не стал защищать нас от нас самих?
— Мы несколько образованнее народа.
— Вот именно! К этому и вернулись. Просвещение лучше невежества.
Никса отложил Радищева и развернул листок со списком запрещенных шедевров.
— Написал все-таки, — прокомментировал он.
— Давно уже. Все не было случая тебя посветить.
— «Путешествия» нет, — заметил Никса.
— Потому что не шедевр, — сказал Саша. — Но все равно мастрид.
— А что за десятая глава «Евгения Онегина»? Там же восемь глав.
— Она не сохранилась. Только отдельные отрывки. Я где-то слышал, что Пушкин посылал ее дедушке, и дедушка запретил ее печатать. После чего Александр Сергеевич ее частью зашифровал, перепутав строки, частью уничтожил, но что-то осталось в воспоминаниях его друзей. Я помню только отдельные фрагменты.
— Ну, процитируй!
— Например:
— Там что все про это? — спросил Никса.
— В списке? Нет, что ты! «Царь Никита», например, совсем не про это.
— Помню, кстати, мне его обещали.
— Кто?
— Ну, Саш…
— Хорошо, неважно.
— Вставай! Пойдем-ка!
Никса привел его в свой кабинет. Усадил за письменный стол и выдал бумагу.
— Пиши все, что помнишь, — приказал он. — А то я тебя не поймаю. Кстати, для тебя будет подарок.
Что-то в этом было не так. Что-то насторожило и кольнуло.
— Что ты задумался? — спросил Никса. — Испугался?
— Нет, — сказал Саша.
И взял перо.
— Только прячь получше, — добавил он.
— У меня портсигары не находят, — заметил брат.
До обеда Саша исписал страниц десять.
— Все? — спросил Никса.
— Все, что помню.
Николай просмотрел бумаги, поусмехался, поподнимал брови.
— Ладно, — резюмировал он. — Потом повнимательнее прочитаю. Почерк у тебя — ужас!
И отнес написанное куда-то в другую комнату.
Вернулся с двумя деревянными боккэнами.
— Наконец-то! — восхитился Саша.
И получил один из деревянных мечей.
Он был сделан вполне прилично, с красивой черной оплеткой рукояти и качественно отшлифованным деревянным клинком.
Любуясь подарком, Саша немного успокоился. И чего всполошился? Вручил брату собственноручно написанный компромат на десяти листах? И что? Никса пока не предавал. Под угрозой показа папá потребует покорности? Тут требовать не надо. Уж чего Саша не собирался так это бунтовать против отца и брата. Гнуть свою линию — да. Но желательно на позиции системного либерала. Бунтовать? После того как шанс на сотрудничество появился? После двадцати лет в глухой оппозиции. Наконец-то!
Если правительство хоть отчасти ведет страну в правильном направлении, уважающий себя либерал должен построиться и помогать правительству.