— Вряд ли это возможно. Где-нибудь я себя выдам.
— Говори поменьше, побольше слушай. Никса тебя подготовит. Завтра утром. Праздник в пять.
Было утро восьмого сентября.
После завтрака Никса ждал его на веранде Соснового дома. На столе, рядом с самоваром, лежал толстый альбом в кожаном переплете.
— Тебя как уже поздравлять? — спросил Саша.
— Вечером, со всеми поздравишь.
И Никса раскрыл альбом.
В нем были фотографии, в основном студийные, на фоне драпировок и портьер. Многие подписями и датами.
— Это Сережа Шереметьев, — начал Никса. — Внук графа Николая Шереметьева, сын Дмитрия Шереметьева, владельца Кускова, Останкина, Михайловского и много чего еще. В Останкино мы у них были. В год коронации папá. Сережа на год младше меня, в ноябре ему четырнадцать.
С фото смотрел красивый мальчик с большими глазами и тонкими чертами лица. Кажется, осталось что-то от утонченной болезненной красоты крепостной актрисы.
— Это Мейендорфы, — продолжил Никса. — Федя на год старше меня, ему уже шестнадцать. Сын барона Егора Мейендорфа. Это его брат Саша, ему всего десять.
Еще два правильных аристократических лица.
— Запомнил? — спросил Никса.
— Кажется. Я потом еще посмотрю.
Никса перевернул страницу.
— Саша Олсуфьев, — продолжил он. — У него зимой умер отец: граф Василий Олсуфьев. Саша всего на полгода старше меня. Ниже — Адлерберги. Николай на год старше тебя. И его брат Владимир двенадцати лет.
— Адлерберг — это партнер папá по картам, — вспомнил Саша.
— Да, — кивнул Никса. — Флигель-адъютант, генерал-майор.
— Все они красавцы, все они таланты, все они поэты, — процитировал Саша. — Никса, не запомню! Они все как на подбор!
— Поэт один Паша Козлов, — заметил Никса и показал очередную фотографию. — Но он пока не публиковался.
— Козлов? Фамилия простая. Может, запомню.
— Он самый старший из нас, ему уже семнадцать.
— Князь, граф, барон?
— Нет.
— Как он тогда попал в нашу компанию?
— Он внук героя Отечественной войны, Павла Федоровича Козлова. Дедушка очень к нему благоволил. И Козловы в родстве с Лермонтовыми. Правда, дальнем.
— Это запомню, — кивнул Саша.
— Володя Барятинский, — продолжил Никса, — сын князя Анатолия Барятинского. Володя мой ровесник.
Князей Барятинских оказалось еще двое: двенадцатилетний Саша и еще один, тоже Саша, но с другим отчеством, десяти лет.
— Как ты их не путаешь! — восхитился Саша. — Их еще всех зовут одинаково!
Далее следовал Федя Опочинин двенадцати лет. Саша попытался запомнить его по особой примете — отсутствию титула, какой-то уж совсем утонченной красоте и оригинальной фамилии. Как раз на нем было самое время опочить.
— Вот этого ты точно запомнишь, — беспощадно продолжил Никса. — Яков Ламберт, сын графа Иосифа Ламберта. Яша очень умный, почти как ты. И любит пошутить.
Следующим был Сашин ровесник Миша Толстой. Да, граф. Нет, не сын писателя. Ни Льва Николаевича, ни Алексея Константиновича. Но из того же рода. Зато его родители — друзья Тютчева.
— И наконец, оркестр играет туш! — продолжил Никса. — Владетельный князь Мегрелии Нико Дадиани. Иначе Николай Первый. Одиннадцати лет.
— Да, этого ни с кем ни спутаешь, — заключил Саша, разглядывая фото черноволосого грузинского мальчика. — Но по возрасту его надо, скорее, в друзья к Володьке.
— Так они и дружат, — сказал Никса. — У него еще есть младший брат Андрей. Ему скоро восемь.
Саша вернулся к началу альбома и попытался вспомнить всех. Получалось не очень, то и дело приходилось переспрашивать Никсу.
Потом еще и еще раз. Наконец, брат устроил экзамен. Саша ответил. Кажется, сносно.
Но беспокойство не проходило. А если они вспомнят какой-нибудь эпизод, только им известную деталь, событие или историю? Что он будет отвечать?
Глава 16
Саша успел забежать к себе за подарком.
— Александр Александрович, вы подпишите от кого, — подсказал Гогель. — Подарки на стол складывают.
Минут десять Саша потратил на украшение самолетных крыльев надписью: «От Саши», панически боясь поставить кляксу.
Но обошлось.
Гости собрались в столовой Фермерского дворца, где в июле был семейный ужин с участием дяди Кости и шкодливого Николы. Последний присутствовал. Константин Николаевич, понятно, — тоже.
Обеденный стол был раздвинут на максимальную длину, и в центре его красовался трехэтажный белый торт с пятнадцатью темно-желтыми свечами. Они неровно горели и благоухали воском и медом.