Но оставался еще русский.
— Берите тетрадь, Александр Александрович, напишем небольшой диктант.
Диктанты Саша не любил с детства, но тетрадь взял.
И Грот начал диктовать:
Саша написал, расставил твердые знаки. Он не понимал, в чем прикол. Диктант казался легким.
— продолжил учитель.
Саша дописал, пробежал глазами еще раз. Смысла в стихотворении было мало. И вообще оно выглядело странным и что-то напоминало.
— Давайте, Александр Александрович!
Грот протянул руку за тетрадью.
Взял, окинул взглядом текст, помрачнел и глубоко вздохнул.
— Александр Александрович! Ну, как так можно!
И тут до Саши дошло. Он понял, что напоминает. Это! Ненавистное! Про спряжения! «Гнать, держать, смотреть и видеть…»
— Яков Карлович, это мнемоническое правило, да? — спросил Саша. — На «ять»? Давайте, я исправлю. Я понял. Я уже знаю, как ее писать.
— Уже? Знаете, как писать?
— То есть просто знаю.
Знал он в основном по переписке с дядей Костей, Еленой Павловной и остальными многочисленными корреспондентами.
— Ладно, — смилостивился академик, — исправляйте!
Саша легко исправил первое шестистишие, но подвис на словах, где «е» было по две штуки. И какое из них «ять»? Вряд ли оба.
— Яков Карлович, а в слове «человек» «ять» после «ч» или после «в»?
— Под ударением.
— А! Понятно.
И исправил на «ять» все ударные «е».
Грот проверил.
— В слове «Вене» «ять» два раза.
— Значит, не всегда под ударением.
— Просто запомните.
— А зачем, Яков Карлович? Она же совсем от «е» неотличима.
— Государь Николай Павлович тоже хотел ее упразднить, и сам писал без «ятей». Но Греч, автор книг по русской грамматике, возразил, что «ять» — это знак отличия грамотных от неграмотных. Государь, ваш дедушка, устыдился, и передумал.
— В русском языке и так довольно тонких мест, чтобы отличать грамотных от неграмотных. Зачем создавать лишние трудности? И «ер» в конце каждого второго слова — это только перевод чернил. Зачем это нужно? И «и десятеричное» совершенно лишнее.
— А как вы отличите слово «мир», как состояние, противоположное войне, от слова «мир», как общество?
— По контексту.
— Не всегда это возможно.
— Зато сколько новых оттенков смысла в названии «Война и мир»!
— Есть такая книга?
— Роман Льва Толстого. В четырех томах. Или я что-то путаю?
— По-видимому, да, — сказал Грот. — Путаете, я такого романа не знаю.
— Ладно, — смирился Саша. — Выучу ваши лишние буквы хотя бы для того, чтобы иметь моральное право их отменить. Гимназисты мне памятник поставят. При жизни. Из чистого золота.
— А пока — три, — сказал Грот.
Саша вздохнул.
Экзамен занял почти четыре часа, и Саша вернулся к себе, нагруженный домашками в промышленных количествах, коллекцией трояков и решимостью вернуть успеваемость на советский уровень.
Завтра была суббота, и это обнадеживало.
Вечер он посвятил переводу второй статьи для Склифосовского.
И добрался, наконец, до задачек Остроградского. Они и правда были не то, чтобы очень простыми. Решил текстовую, тригонометрию, логарифмы, довольно заковыристую алгебраическую систему и уравнение с параметром.
Результатом остался доволен — супер, что-то помнит! Так что остальное оставил на вечер субботы. Утром намечался поход в лес за грибами.
Саша никогда особенно не любил этот вид охоты, но осенний лес — место довольно приятное, если еще не холодно и нет дождя. И была надежда переговорить с Никсой.
В восемь утра выдвинулись в составе Саша, Никса, Володя, Алеша и все трое гувернеров: Зиновьев, Гогель и Казнаков.
— Тебя тоже Грот пытал? — спросил Саша, когда гувернеры и младшие братья немного отстали.
— А как же! — усмехнулся Никса.
— И?
— Все пятерки.
— Поросенок, — сказал Саша. — А я когда-нибудь что-то, кроме трояков получал?