Рихтер носил усы и окладистую бороду, которая его откровенно старила. И выглядел старше своих двадцати восьми. Но Никсе новый воспитатель пришелся по вкусу, так что он все больше времени проводил в его обществе. Глаза у Рихтера были умные, а имя красовалось на мраморной доске лучших выпускников Пажеского корпуса, что давало некоторую надежду на то, что как отличник с отличником они с Сашей в конце концов поймут друг друга.
— С русской историей случился Август Федорович Гримм, — объяснил Никса, собственноручно разливая чай, то бишь пододвигая чашки и открывая и закрывая краник самовара.
Про Гримма Саша уже слышал. Собственно, Август Федорович сменил оставленного Титова на должности главного наставника великих князей.
— Август Федорович считает, что история России не может служить предметом серьезного изучения или преподавания, — продолжил Никса, — поскольку это только случайное сцепление фактов, не имеющих между собою никакой внутренней связи.
— В таком случае у нас настолько оригинальная история, что ее просто необходимо изучать, больше ни в одной стране такого нет, — сказал Саша. — Даже история Китая более чем логична.
— Мне историю России оставили, — заметил Никса. — Яков Карлович ведет. А про тебя с Володей решили, зачем вам? С другой стороны, тебе что, мало?
— Да, нет. Карамзина я могу и сам перечитать.
— Ошибаешься, — заметил Никса. — Теперь все внеклассное чтение только на иностранных языках.
Саша читал своего Беранже по-французски, и, видимо, поэтому не нарывался на замечания.
— В этом, конечно, что-то есть, — сказал Саша. — А кто этот Гримм? Откуда он взялся?
— Служил помощником адмирала Литке, главного наставника дяди Кости, — объяснил Никса, — потом чтецом при бабиньке, потом вернулся на родину, в Дрезден, и жил на русскую пенсию. Его предлагали к нам воспитателем еще при дедушке, но дедушка написал резолюцию: «Этого не надо, у себя найдем».
— И за границей написал две книги о России, — добавил Рихтер. — Довольно критических.
— Про русское воровство и пьянство? — поинтересовался Саша. — Ну, об этом кто только не писал. Может, и стоит навсегда снять розовые очки.
— Смотря как писать, — заметил Оттон Борисович, — можно с болью, а можно с презрением.
— С презрением? — спросил Саша. — Ну, так он же немец. С болью, это только мы можем.
— Он так и не выучил русский язык за 20 лет в России, — сказал Никса. — Так что не может обойтись без Якова Карловича.
— Ага! — хмыкнул Саша. — Академик Грот при нем переводчиком.
— Он плохо говорит даже по-французски, — добавил Рихтер. — И не понимает английского.
— «Не понимает английского», — повторил Саша. — Запомню.
— При этом считается знатоком иностранных языков, — сказал Рихтер.
— Тебе еще повезло, Саш, — заметил Никса. — У тебя география России и всеобщая история все-таки на русском. Благодари Грота, который доложил, что немецкого ты не помнишь совсем, и преподавать тебе что-либо на немецком полностью бесполезно. А у нас Володей — на немецком. Я его еще понимаю, а Володя — ненамного лучше тебя.
«Понятно, — подумал Саша, — элитная немецкая школа с преподаванием ряда предметов на иностранных языках».
— «География России»? — переспросил Саша. — На немецком?
— Да, — кивнул Никса.
— Потому что русские, по мнению Гримма, сами ни на что не способны и должны благодарить немцев за минимальный уровень культуры, — подлил масла в огонь Рихтер.
Оттон Борисович, судя по имени и фамилии, тоже был не вполне русским, но здесь главное самоидентификация.
— Еще Гримм утверждает, что Россия скоро станет республикой, — сказал Никса, — и потеряет берега Балтийского и Черного моря, поскольку такие разнородные элементы, из которых состоит Россия, не могут сосуществовать в одном государстве.
— В уме ему не откажешь, — прокомментировал Саша. — Хотя не скоро. И не республикой. В последнем он слишком оптимистичен.
— При этом удивительно, как из одинаковых прогнозов, люди могут делать настолько разные выводы, — сказал Никса. — В отличие от тебя, он считает панацеей не свободу и конституцию, а запреты и цензуру. И видит угрозу трону даже в славянофильстве, а противоправительственное направление современной русской литературы считает предвестником революции.
— Не метод, — возразил Саша, — жерло вулкана не заткнуть. Да, рванет позже, зато катастрофичнее. И не русская литература тому причиной. Правительство должно не противопоставлять себя обществу, а выражать его интересы. Тогда и литература будет другой. А где он оппозиционную литературу нашел? Гоголь? Неизданный Пушкин? По-моему, все еще впереди.