— Не только, — сказал Никса, — твой любимый Некрасов, например. Кстати, при Оттоне Борисовиче можешь говорить все, не опасаясь. Я ему полностью доверяю.
Саша подумал, что рановато полностью доверять человеку, зная его две недели, но возражать не стал.
— Если Герцен в Лондоне уже знает мои взгляды, чего мне бояться? — заметил Саша. — И вряд ли я что-то более крамольное, чем Гримм, скажу.
— Яков Карлович ему возражает вполне в твоем духе, — сказал Никса. — Говорит, что «Бояться свободного выражения мысли — значит не содействовать раскрытию истины, а гасить ее».
— Подписываюсь под каждым словом, — сказал Саша. — А чем плох академик Грот? Он, конечно, ставит мне пары за диктанты с «ятем», но я же понимаю, что, если в тексте 24 ошибки, по справедливости, за него больше поставить совершенно невозможно. Зачем понадобился этот Гримм?
— Его очень ценит мама́, — объяснил Никса. — Он представил ей свою записку о воспитании принцев, ей понравилось.
— В записке было о том, что образование должно быть основано на математике и музыке, — добавил Рихтер.
— Я, конечно, готов по 12 часов в день решать задачки от Остроградского, а остальное время бренчать на гитаре, но это напоминает умозрительную концепцию в духе эпохи Просвещения, — заметил Саша. — Красиво, но не на чем не основано.
— Именно, — усмехнулся Рихтер.
— Вот такой у меня братик, — прокомментировал Никса.
— Я читал… — начал Оттон Борисович, но осекся.
— «Колокол»? — спросил Саша. — Не стесняйтесь, господин Рихтер. Если Никса вам доверят, думаю, вы тоже можете нам доверять.
— Да, — кивнул Рихтер. — «Колокол».
— Так, значит, Грот у нас против Гримма, — сделал вывод Саша.
— Скорее, Гримм против Грота, — поправил Рихтер. — Титова с Кавелиным он уже отставил, Яков Карлович — следующий.
— А Зиновьев на чьей стороне? — спросил Саша.
— Скорее, Грота, — ответил Рихтер.
— Не так просто, — возразил Никса. — Зиновьев считает себя выше Якова Карловича и не дает ему напрямую докладывать о нашей учебе мама́.
— Политический расклад ясен, — резюмировал Саша. — Никса, поправь меня, если я чего-то не понял. Есть три партии: Гримма, Грота и Зиновьева. Последние две иногда блокируются против первой, но у первой мощная поддержка в лице мама́, так что силы пока равны. И нет дедушки, чтобы прихлопнуть крышкой эту бурю в стакане воды, а папа́ не до того.
— Все ты понял, — сказал Никса.
— А драчка идет, как обычно, за ресурсы, — продолжил Саша, — потому что место при нас с тобой теплое и платят, наверное, чуть менее, чем до хрена.
Рихтер, кажется, хотел наехать на Сашу за грубый оборот, но Никса остановил его жестом руки.
— Тринадцать тысяч рублей в год, как у посланника, — сказал Рихтер. — Это оклад Гримма.
— Август Федорович любит похвастаться, — объяснил Никса.
— Беру свои слова обратно, — прокомментировал Саша. — Не чуть менее, чем до хрена, а чуть более, чем до хрена.
— А также помещение в Зимнем, здесь, в Петергофе, и в Царском селе, — добавил Рихтер. — И придворный экипаж.
— Да, есть за что бороться, — сказал Саша. — И только качество нашего образования интересно разве что мама́. Но она кажется не вполне компетентна. А ты, Никса, против мама́, конечно, не пойдешь.
— Я не слишком от этого страдаю, — сказал брат. — И немецкий ведь, правда, надо знать.
В субботу утром его разбудил Гогель.
— Александр Александрович, девять часов.
Саша повернулся на другой бок и накрыл голову подушкой.
— Григорий Федорович! — простонал он сквозь сон. — Ну, зачем? Сегодня же нет уроков!
— Все равно не должно спать до полудня!
За умыванием и чисткой зубов Саша насвистывал известный ему с детства хит Пугачевой:
Но с немного отредактированным припевом:
Да, даже без русской истории, это было сурово. Так что хотелось забить на эту особенность образования.
Завтрак принес некоторые положительные эмоции.
— За отличные успехи в математике и музыке государь премируют вас пятьюдесятью рублями, Александр Александрович! — провозгласил Гогель.
И отсчитал десять розовых десятирублевых ассигнаций.