И это «до особого распоряжения» неприятно режет слух.
Под звон ключей и лязг замка Саша вспомнил о том, что именно сюда после Сенатской площади свозили декабристов. Правда, гауптвахта тогда была переполнена, и кое-кому пришлось спать на диване, подложил под голову свернутый мундир генштаба.
Для них все только начиналось. Впереди было три десятилетия мытарств: с 1825-го до амнистии Александра Второго в 1856-м. Только тогда они смогли вернуться домой. Те, кто в живых остался.
Дверь камеры открылась, и он шагнул внутрь.
Помещение было довольно пустым. Железная кровать, установленная перпендикулярно стене, рядом привинченный к стене маленький столик, в углу у двери умывальник системы «в деревне у бабушки» и под ним — ведро. И, в общем-то, и всё.
Из хорошего: высокое узкое окно. Не под потолком, на вполне нормальной высоте от пола, так что можно в него заглянуть. Ну, да, это первый этаж, не подвал. И как тюрьму это место не строили — обычное дворцовое помещение.
Стекло не закрашено непрозрачной краской, как в советских и постсоветских тюрьмах, хотя и забрано решеткой. Окно выходит во двор. Там, конечно, караульное помещение и конвой, зато и снег, и фонари и светятся окна противоположного корпуса дворца.
На столе горит свеча и лежит книга. Саша подошел ближе и прочитал название. Библия. На французском.
Он услышал скрежет ключа в замке и обернулся на звук.
От своих подзащитных там в будущем он слышал рассказы о шоке, который испытывает человек, которого впервые закрыли.
Ну, что? Есть шок?
Там в камерах круглые сутки горит свет, здесь одна свеча на столе, и неизвестно, выдадут ли другую. И из угла у двери, что полностью скрыт в тени, доносится какой-то шорох. Мыши?
Без паники.
Ну, есть шок. Продолжаем ставить эксперименты на себе.
Он повесил ментик на спинку кровати. Очень не хватало стула. Зато на кровати матрас, даже довольно пухлый, подушка, одеяло и чистое бельё.
Потрогал матрас. Кажется, сено. И даже слегка пахнет сеном. Это лучше, чем парашей.
Как Саша читал в воспоминаниях квартировавших здесь декабристов, они жаловались на смрад. Причем лично Николаю Павловичу. Прямо на допросах.
«Что делать! — отвечал царь. — У всех так. Это случайно и временно». В общем, он же не виноват, что их тут столько понаехало.
Против ожиданий было довольно тепло. Еще проходя коридором гауптвахты, он заметил склад дров в каморке за стеклянной дверью. Значит, топят печь.
Но как решать проблему сортира было непонятно. Очень бы не помешало после многочасового допроса у царя. Он подозревал, что ведро под умывальником и есть параша, но очень не хотелось доводить воздух в помещении до декабристского состояния.
Саша сел на кровать и раскрыл Библию. Язык был сложноват для его уровня. Очень не хватало французско-русского словаря.
Странно, там в будущем для него вообще не было проблемой спросить, где туалет. И тут вдруг казалось жутким унижением.
Он услышал скрип и хлопок за спиной и обернулся.
Окошечко в двери камеры открылось, оттуда ударил сноп света и показалась усатая физиономия гренадера. Из будущего Саша отлично помнил, что на уголовном жаргоне эта вещь называется «кормяк». Но очень не хотелось применять этот термин к отверстию в благородной дубовой двери.
— Ваше Императорское Высочество! Берите хлеб и квас.
— Благодарю, — сказал Саша.
Встал, подошел к двери.
— Простите, а здесь есть ватерклозет? — поинтересовался он.
— Да, — кивнул солдат.
— Можно меня туда отвести?
Гренадер задумался.
— Обещаю никаких попыток к бегству не предпринимать.
— Вообще-то, у вас есть ведро.
— Понимаю, но это не лучший выход.
— Хорошо, я у командира спрошу.
Саша принял из рук тюремщика порезанный хлеб на тарелке, кувшин с квасом и кружку, и кормяк закрылся.
Отнес еду на стол, в камере запахло хлебом. Есть и пить хотелось ужасно.
Но окошечко снова открылось.
— Пойдемте, Ваше Императорское Высочество!
Саша несколько забеспокоился за сохранность хлеба от мышей, но пошел.
И его выпустили в освещенный масляными лампами коридор.
Предпринимать какие-либо попытки к бегству казалось довольно тухлым делом: из дворцовой роты здесь дежурило по крайней мере отделение. И всё отделение дружно поднялось на ноги.
Когда Саша приходил куда-нибудь с Никсой, он считал, что встают перед Никсой, поскольку тот цесаревич. Когда он шел с Гогелем или Зиновьевым, то считал, что встают перед ними, они же генералы. То есть для всех почти старшие по званию.