Только теперь он постиг истину. Кроме него здесь вставать было положительно не перед кем.
— Мой арест не отменяет обязанности передо мной вставать? — спросил он.
— Никак нет, Ваше Императорское Высочество! — отрапортовал унтер-офицер.
— Садитесь, господа, — сказал Саша. — Устанете каждый раз вставать.
Гренадеры переглянулись. В воздухе повисла странная тишина.
— Я что-то не так сказал? — спросил Саша. — Говорите прямо, я исправлюсь.
— Ваше Императорское Высочество! «Господин» можно обращаться только к нашему командиру Егору Ивановичу, — заметил пожилой гренадер с седыми усами и бакенбардами.
И посмотрел в сторону унтер-офицера.
— Потому что у нас Золотой роте унтер-офицер равен армейскому поручику. А мы простые люди, какие мы господа?
Темно-зеленая форма дворцовой «золотой» роты, красный лацкан с золотым шитьем, золотые погоны, а на груди четыре солдатских георгиевских креста.
— Не надо над нами так издеваться, — упрекнул солдат.
— О, Боже! — воскликнул Саша. — Меньше всего хотел вас обидеть. Простите великодушно!
— Конечно, — кивнул гренадер.
И чуть не прослезился.
Ватерклозет здесь оказался такой же системы, как в Александрии и всех царских дворцах. И с таким же звуком.
В общем-то, важно было не столько избежать вони в камере, сколько наладить коммуникацию с охраной. Вроде, начало получаться.
— Ваше Императорское Высочество, у вас жалобы и просьбы есть? — спросил унтер-офицер, когда он возвращался обратно.
— Да, Егор Иванович, — сказал Саша. — Французско-русский словарь, письменные принадлежности, пару запасных свечей и стул, если можно.
Унтер, кажется, несколько смутился обращением, но возражать не стал.
— Свечи сейчас, — пообещал он. — Про словарь и письменный прибор передадим. А стул не положено.
— Не положено, так не положено. Беру свои слова обратно.
Он вернулся в камеру. Налил кваса, и его запах смешался с запахом хлеба. И это было прямо замечательно. Квас отличный и хлеб вполне, мыши не добрались. Вспоминалась картина «Всюду жизнь».
Минут через десять прибыли свечи.
Спать в таких местах невозможно. И дело не в набитом сеном тюфяке и не в железном основании кровати. Ненамного жестче, чем ставшая родной великокняжеская раскладушка.
Дело в том, что мозг совершенно автономно и без всякого участие хозяина до рассвета решает вопрос о том, как отсюда выбраться, сколько не говори ему, что утро вечера мудренее.
В таких местах очень близкий горизонт планирования. Сейчас главное добыть перо и бумагу. Некоторые шаги в этом направлении сделаны. Ну, и угомонись ты!
Перспектива по следам декабристов переехать отсюда в Петропавловскую крепость, а потом в Сибирь лет на тридцать Сашу совершенно не устраивала.
Заснул он часов в пять утра.
А в шесть его уже разбудили и выдали чай с хлебом. Эта диета начинала надоедать.
Отвели в туалет. Разумеется, со вставанием.
Потом, еще затемно принесли словарь и походный набор для письма.
Словарь был из его комнаты, а письменные приборы не знакомые, видимо, кто-то пожертвовал свои. Походный набор представлял собой ларец из полированного дерева, инкрустированного перламутром. Не царский, но довольно богатый. В раскрытом виде он превращался в небольшой пюпитр с наклонной поверхностью, покрытой красным сафьяном, чтобы не соскальзывала бумага. В верхней части пюпитра, над полем для письма, имелись ящички для пера, чернил и песка, а под кожаной поверхностью — ёмкость для хранения бумаги.
Саша закрепил лист на пюпитре, взял перо и начал писать:
«Бесценный папа́!»
Содрал лист, скомкал и выбросил в несостоявшуюся парашу. Обращение казалось слишком вычурным и лицемерным в сложившейся ситуации.
И он начал сначала:
«Любезный папа́!»
Еще не легче! «Любезный» — это к равному или низшему по званию. Это аптекарю Илье Андреевичу можно написать «любезный».
И в ведро отправился второй лист.
«Всемилостивейший ГОСУДАРЬ!»
— Написал Саша.
Мало того, что слишком официально, так еще означает: «Ты мне, конечно, государь, а я тебе подданный, но больше не сын после такого».
Ну, нет! Саша совсем не это хотел сказать. И в урну полетел третий лист.
И тут Саша понял, что бумага кончится раньше, чем эпитеты. Ладно, будем подбирать варианты на одном листе. Все равно придется переписывать. Хотя Саша терпеть не мог что-либо переносить с черновика на чистовик.
«Государь», — написал он на четвертом листе. Простенько и со вкусом. Не так официозно, как в предыдущем варианте, в официальной переписке вообще недопустимо, хотя привкус отчуждения остается. Герцен так пишет: «Государь». Ага! Так пишет Герцен.