Я делаю это не ради тщеславия, а, чтобы избежать жертв в будущим национальных конфликтах, которые нас подстерегают в случае ошибок в национальной политике.
Саша задумался не слишком ли он заботится о единстве Империи в ущерб интересам национальностей. В крови что ли?
Стержней, на которых должно держаться это единство получалось три: русский язык, единое экономическое пространство и единая правовая система.
В СССР это все тоже было, но не помогло. Но была и несвобода, и дефициты, и убогий серый быт, и набившая оскомину коммунистическая идеология, от которой все были рады освободиться.
Может и сработают положительные стимулы, если нет отрицательных.
Он открыл Библию, книги пророков и подобрал подходящий эпиграф к письму: «Разруби оковы неправды… Исаия 58:6». Правда не был уверен в переводе: «Détache les chaînes de la méchanceté». Но оковы же нельзя развязать, они же железные, а «сними» — не звучит. И вообще перевод должен быть художественным.
Из-за двери послышался шум, звуки отодвигаемых стульев, скрип мебели. Там явно перед кем-то вставали. Гогель? Зиновьев? Папа́?
Окошечко в двери открылось.
— Ваше Императорское Высочество! К вам Государь Цесаревич Николай Александрович!
«А то я не знаю, как моего брата зовут!» — усмехнулся про себя Саша.
Никса вошел, и они обнялись.
— Боже, как я рад! — воскликнул Саша. — Ну, располагайся, будь, как дома.
— Не совсем похоже на дом, — заметил Никса.
В руках у него была корзинка с мандаринами. Он водрузил ее на стол рядом с Библией, словарем и письменным прибором, так что она едва поместилась. Между темно-зелеными листочками кто-то сунул фиолетовую записку.
— Это тебе от Женьки, — пояснил брат.
Понятно. От принцессы Евгении Максимилиановны Лейхтенбергской.
«Милому кузену Саше», — гласила записка.
Ну, почему записки всегда присылают совсем не те, от кого ждешь!
— А от мама́ ничего нет? — спросил Саша.
Никса коснулся кончиками пальцев сафьяна на пюпитре для письма.
— Вот, — пояснил он. — Это от нее.
Не царский прибор… Впрочем, немецкая бережливость.
Саша плюхнулся на кровать и утащил за собой корзинку.
Никса сел рядом, задел Сашин ментик, висевший на спинке, и тот заскользил на пол.
— Ой! — сказал брат.
Поймал плащ где-то внизу и водрузил обратно.
— Очень стула не хватает, — заметил Саша. — Хоть бы одежду повесить.
— Сейчас.
Никса поднялся на ноги, подошел к двери, резко постучал в окошко. Оно открылось.
— Господин, унтер-офицер, — сказал, как выплюнул. — Не могли бы вы подать мне стул?
Дверь широко открылась. Егор Иванович лично внес в камеру стул вполне гамбсовского вида, с обитой шелком спинкой и кривыми ножками, поставил к столу и слегка придвинул, пока Никса изящно опускался на него.
— Благодарю, — сказал брат.
И отпустил гренадера жестом руки.
— Ну, ты даешь! — восхитился Саша, когда дверь за унтером закрылась. — Мне вчера заявили, что стул не положен.
Никса усмехнулся.
— Как я посмотрю, здесь много чего не хватает, — заметил он.
— Разве что ватерклозета и душа в камере, — предположил Саша. — А так все норм. То, что тебя ко мне пустили, вообще удивительно. Не бывает!
Никса указал глазам на Библию и словарь.
— И это все? Лермонтов на гауптвахте картины писал.
— Я предпочитаю писать конституции.
— О! Я так и понял, что ты не зря решил перечитать все конституции мира.
— Папа́ не сказал про конституцию? — спросил Саша.
— Нет, я решил, что это за переписку с Герценом.
— По-моему, исключительно за то, что я его переупрямил.
— Не думаю, что Герцен и конституция совсем не причем.
— Кстати, Никса, а откуда у папа́ черновик моего письма?
— У меня был обыск.
— Прости, это из-за меня. Списки «шедевров» тоже нашли при обыске?
— Да. Обещал, что у меня не найдут, но это было слишком всерьез, я на такое не рассчитывал.
— А кто обыскивал?
— Гогель, полагаю. Рихтер отказался. А Зиновьев тебя провожал к папа́.
— Представляю, как он плевался, когда это делал. Гогель, на самом деле добрейший малый.
— И не без представлений о чести, — заметил Никса. — Но это был приказ папа́.
— Понятно, — кивнул Саша.
И показал на корзинку с мандаринами.
— Присоединяйся.
Они взяли по штуке, и в воздухе разнесся божественный новогодний запах.