Царь нигилистов 3

— Слушай, я тут письмо папа́ сочиняю…

— Покаянное? — поинтересовался Никса.

— Не совсем. Можешь посмотреть?

— Давай!

И Саша протянул брату первый черновик.

— Обращение норм?

— Холодновато, конечно, — заметил Никса.

— Меня больше всего смущает, что как у Герцена.

— Это как раз ничего. Фамильярно от Герцена, от тебя — даже слишком отчужденно. «Папа́» все-таки надо как-то ввернуть.

— Там дальше есть.

Никса кивнул и пробежал письмо глазами.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Саша. — Представь себе, что это ты мой государь, я сижу у тебя на гауптвахте, и что я тебе такое должен написать, чтобы ты меня отсюда выпустил.

— Я бы не посадил тебя на гауптвахту, — сказал Никса. — Потому что я понимаю, что ты все делаешь из любви к Отечеству, даже, когда ошибаешься.

— Жаль, что не ты мой государь!

— Не торопись! Папа́ не так плох, просто он человек…

— Старого времени?

— Да, примерно. Некоторые вещи принять не может. Например, конституцию. По крайней мере, России. Ты мне разве не все запрещенные шедевры написал?

— Остались ненаписанные, — улыбнулся Саша.

— Да? Ты их помнишь?

— Некоторые.

— Напишешь?

— Я же обещал этого не делать.

— Саш, но, если они еще не написаны, они же согласись еще не запрещены. Значит, никаких запретов ты не нарушаешь.

— Логично, — признал Саша. — Из тебя бы получился отличный адвокат! Интересно, а если я тебе напишу один текст, а мы сможем изменить историю так, что его появление станет невозможным, что с ним случится в нашем времени? Исчезнет?

— Так давай посмотрим. Напиши!

— Хорошо, ты пока читай дальше.

Саша взял лист бумаги и написал:

За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей,
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе,
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
Мне в своей первобытной красе,

Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звезды достает,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет.

Никса взял листок со стихотворением. Прочитал. Потом, похоже, еще раз.

— Страшные какие-то стихи, — сказал он.

— Время будет страшное. Не зря же я бьюсь здесь, как рыба об лед, чтобы повернуть историю в сторону от этого кровавого выжженного поля.

— А кто автор?

— Осип Мандельштам.

— Тоже рано умерший студент историко-филологического факультета?

— Еще не родившийся.

— Саш, это точно не твои стихи?

— Смеёшься? Куда мне написать такое!

Никса взял листок со стихотворением, сложил вчетверо и убрал в карман.

— Я сохраню, не беспокойся. Лет через десять посмотрим.

— Прячь получше, — хмыкнул Саша. — Ну, что там по поводу моего письма?

— У тебя несколько грубых ошибок.

— Да? Ну, давай разноси в пух и прах несчастного узника!

— Так пожалеть несчастного узника или разносить?

— Разноси, я же сказал.

— Во-первых, Финский сейм ни разу не созывался со времен Александра Павловича, — начал Никса.

— Вот как!

— Во-вторых, делопроизводство там на шведском языке.

— Надо переводить на финский и русский.

— Финский язык запрещен. Точнее запрещено книгопечатание, кроме религиозной и сельскохозяйственной литературы.

— Отвратно, — заметил Саша. — Запрет надо отменять.

— Он плохо соблюдается.

— Тем более. Но пытаться одновременно ввести изучение русского, хотя бы добровольно. Вместе с финским может и прокатит. Общая культурная среда не менее важна, чем общее экономическое пространство. Надо, чтобы они могли учиться в государственных российских университетах. И чтобы русские могли учиться у них. На каком языке обучение в Хельсинском университете?

— В Хельсинском?

— В Гельсингфорсском.

— В Императорском Александровском, — поправил Никса. — На шведском. Но есть кафедра финской филологии.

— Похоже, ты в теме.

— Немного. Вообще-то, я его канцлер.

— То есть ректор? Хельсинского универа?