То, что он делает в медицине, мне кажется, отсюда же. Просто не столь опасно, поэтому тут он смелее. Не так боится, что не вместим.
Думаю, этих серьезные знаний у него не то, что сундук, набитый драгоценностями, а целые золотые копи. Просто медлит, потому что нельзя вливать новое вино в старые мехи.
А теперь о новых мехах. Его юридические проекты — это и есть новые мехи. И прежде всего конституция (его ведь, я угадал?). Кстати, обратил внимание, что она написана для той России, которая будет после наших реформ. Там суд присяжных, как нечто само собой разумеющееся. И крепостное состояние не упоминается нигде. Ну, потому что его нет. Правда он идет дальше, и сословия тоже не упоминаются.
Да, он тянет нас на Запад. И не только конституцией. Метрическая система, Григорианский календарь. Тебе Никса рассказывал, что Саша его агитировал за Григорианский календарь?
И отказ от «ятей» и «еров» — это тоже не блажь, это для упрощения и увеличения доступности образования. Потому что нам понадобиться много образованных людей.
Я не призываю тебя все это немедленно принимать. Да, его проекты на вырост. Но чем больше из них мы примем, тем больше он нальет нам нового вина. А так и будет выдавать в час по чайной ложке. Если будет.
Ты его можешь гауптвахтой вообще от этого отучить. Плюнет и будет заниматься велосипедами и конфетти. И построит себе пару дворцов вместо новой России.
Саша, не делай этого!
Мы должны его холить, лелеять и пылинки сдувать. А ты его на гауптвахте держишь!
Извини, что лезу не в своё дело. Прости, если где-то забылся и был слишком пылок.
Прощай, дорогой мой Саша, обнимаю Тебя и Твою Марию от всей души.
Великий князь отложил перо и посыпал все пять страниц песочком.
Письмо, скажем так, получилось довольно «пламенным». Обычно Константин Николаевич старался соблюдать с братом субординацию. Он задумался. Надо будет еще раз перечитать и, может быть, что-то исправить.
И ведь Головнину не поручишь переписывать. Обидится брат, если письмо не будет написано собственноручно.
«Ум императорской фамилии», «ученый нашей семьи», как говорил о ней император Николай Павлович, Мадам Мишель, Принцесса Свобода, то есть Великая княгиня Елена Павловна приняла Александра Николаевича в своем Михайловском дворце в светлом кабинете с голубоватыми стенами и наборным паркетом.
Черное кружево траурного платья, нитки крупного жемчуга на шее и на руках, внимательный взгляд умных глаз, любезная сдержанная улыбка.
Александр обнял свою тетю и сел рядом с ней на диван.
— Ты прочитала? — спросил он.
— Да. Удивительный документ. Не перегруженный, краткий. Все очень ясно и четко. Конституция очень похожа на бельгийскую, но более монархическая. В этом ближе к датской. Автор вообще очень старается быть монархистом.
— Но плохо получается.
— Старается. Некоторые черты монархии ему явно нравятся, причем совершенно искренне. Просто, за основу была принята какая-то республиканская конституция. Но не американская, хотя влияние есть. Это континентальный документ. Североевропейский такой: Бельгия, Дания, Норвегия. Заимствования из англо-саксонского права есть, но они и в бельгийской конституции есть. И автор очарован «Государством» Платона, и мечтает о том, чтобы правили философы. Хотя верхняя палата парламента с членами императорской фамилии — это от Бельгии.
Мне кажется, автор весьма образован в области юриспруденции, умен и, видимо, провел много времени за подготовкой этого документа, штудируя европейские конституции. Впрочем, я не правовед. Саша, как ты отнесешься к тому, что я это Кавелину покажу? Или его ученику — Чичерину?
— Первый — друг Герцена, второй — автор «Колокола».
— Критик «Колокола», — уточнила Мадам Мишель. — И посвятил себя изучению конституционного права.
— Хорошо. Только чтобы дальше это никуда не пошло.
— Я была бы счастлива видеть автора на моих четвергах. Он, надеюсь, на свободе?
— Ты очень проницательна…
— Он этого не заслужил. Он ведь не распространял её списках?
— Нет. Прислал лично мне, прямо с гауптвахты.
— Дуэль?
— Нет, слава Богу! Но дерзость необыкновенная.
— Извинится. Давай я с ним поговорю.
— Уже говорили. На четвергах. Это Саша. У него сначала нашли черновик. А потом он прислал это. До сих пор не могу поверить, что писал тринадцатилетний мальчик.