— В большинстве случаев обратная, — резюмировал он. — И висящие в воздухе ножки мебели остроумно продолжены до пола. И это, когда на Западе уже творил Леонардо!
— Как вы не правы! — воскликнул граф. — Посмотрите, какое искусное письмо, какие изящные фигуры, какие тонкие узоры!
Саша только поморщился и покачал головой.
— Надо было сжечь? — поинтересовался Строганов.
— Боже мой, граф! — воскликнул Саша. — Мне никогда ещё не было так стыдно за моего деда, как сегодня! Мало ли что мне не нравиться! Это не причина предавать огню. Либерал тем и отличается от консерватора, что имеет мужество не сжигать то, что не нравится. Кстати, если мне удастся добиться прекращения преследований старообрядцев, вы бы были готовы вернуть иконы владельцам? Я имею в виду, естественно те, что вы спасли, а не те, что унаследовали.
— Наши иерархи будут против, — заметил Строганов.
— Против передачи икон?
— Против прекращения преследований.
— Разве начала не светская власть?
— Духовная усердствовала больше. Тысячи рукописей были сожжены, драгоценные каменья и богатые ризы содраны с икон, а сами иконы исковерканы и уничтожены, поморские монастырские кладбища были сравнены с землей, запаханы и засеяны травой. И это делали не светские власти, а миссионеры, посланные епархиальным начальством.
— Был такой китайский император Цинь Шихуанди — сожигатель книг, — вспомнил Саша. — Чем-то напоминает.
Хотя больше напоминало большевиков.
Строганов посмотрел с некоторым удивлением и продолжил.
— Светская власть опомнилась первой. Был создан секретный комитет по вопросам старообрядчества. И светские члены комитета были за смягчение политики. Граф Закревский, входивший в комитет, предложил разрешить старообрядцам принимать беглых попов, но в порядке, установленном властями.
— Тот самый? — удивился Саша. — Неоднозначная личность, как я посмотрю. А то я уже усвоил, что скотина.
— Тот самый, — кивнул граф. — Он не по доброте душевной. В результате гонений раскол только креп, а число староверов росло.
— Почему у нас каждый раз это заново проверяют? — усмехнулся Саша. — Репрессии в принципе не работают, только загонят проблемы вглубь.
Граф с сомнением покачал головой.
— По крайней мере, Закревский был убежден, что такой закон позволить спустить пар, вернет доверие народа к властям и послужит церковному примирению. А гонения только увеличат раскол общества и спровоцируют преступное приготовление элементов к пагубному нарушению существующего порядка.
— Умный человек, оказывается, — оценил Саша. — Не прошёл, конечно, проект?
— Церковные архиереи были категорически против, — сказал граф. — Зачем тогда всё: сожжение рукописей, уничтожение икон, разгром церквей и монастырей, ссылки иноков в Сибирь на каторгу!
— И такое было? — поразился Саша.
— И такое, — кивнул Строганов. — Митрополит Филарет употребил всё своё влияние на то, чтобы проект не был принят, и сам взялся подготовить доклад государю, где расписал все ужасы перехода священников в раскол. И государь Николай Павлович отклонил предложения секретного комитета.
— Это мой железный дедушка! — хмыкнул Саша. — А сам-то он что об этом думал? Мне кажется, если у человека есть свои выстраданные и продуманные взгляды, переубедить его невозможно. Только убить.
— Может быть, Николай Павлович это и хотел услышать, — предположил Строганов. — Он же начал преследования.
— Не понимаю, зачем это было нужно! Вообще!
— Александр Александрович! — вмешался Гогель. — Время! Мы опоздаем!
Граф вынул из кармана часы на цепочке и открыл крышечку.
— Ничего ещё минут десять, в крайнем случае, подождут.
И Саша испугался, что действительно могут подождать.
— Западноевропейское искусство у меня тоже есть, — сказал Строганов. — В соседнем зале. Это совсем недолго. Только одна картина.
Гогель посмотрел свирепо, но Его Сиятельству возразить не посмел.
Упомянутая картина оказалась двухметровым полотном с простым крестом в центре композиции. У подножия креста, у ног Богоматери, лежало тело мертвого Иисуса, руку которого благоговейно держала коленопреклонённая Мария Магдалина в средневековом платье. Вокруг было ещё несколько персонажей, которых Саша не опознал: видимо, ученики. Больше всего удивлял седобородый старик в оранжевых одеждах и белой чалме и католический монах в соответствующем одеянии, изобретенном более тысячи лет спустя.
— Вот, посмотрите, — сказал Строганов, — всё, как вам нравится: и небо, и деревья, и яркие цвета, и замок на дальнем холме.