— Наверное.
Саша пожал плечами.
— Я хотел сказать, что у меня было много предположений, много теорий, но я отмел их все одну за другой.
— Может быть, последствия болезни?
— Самое простое. Только какой? Я почти уверен, что это отравление, а не менингит.
— Енохин — очень хороший врач.
— Мне так не показалось. Такое впечатление, что он даже не знает, что инфекционные болезни вызывают бактерии, а лечат их антибиотиками.
— Инфекционные — это заразные?
— Да.
— Я тоже не знаю.
— 1858-й…
— А ты откуда знаешь?
— Никса, я могу надеяться, что то, что я сейчас скажу, останется между нами?
— Разумеется, — сказал Никса. — Я умею хранить тайны.
— Понимаешь, мне кажется, что, когда я был без сознания, я видел будущее. Может быть, это не так, обычный горячечный бред, но в нем слишком много деталей. Я не просто видел будущее, я прожил там жизнь. И здесь я не просто потерял часть памяти, вместо нее я получил другую память, из будущего.
— Знаешь, я готов поверить, что на эти три дня ты спускался в ад.
— И кто из нас уедет на 15 лет за богохульство?
— Ты очень повзрослел.
— Я постарел. Там мне было чуть больше пятидесяти.
— Очень похоже. Только невозможно.
— У всех версий свои недостатки.
Никса усмехнулся.
— Что ты там видел? — спросил он.
— За один вечер пятьдесят лет не перескажешь. Ты спрашивай, буду отвечать, как дельфийский оракул с треножника. Но постараюсь быть поконкретнее.
— Ты видел там меня?
— Нет Никса. Тебя я не видел в будущем.
— Был царь Николай Второй?
— Да, но это не ты.
— Почему ты так думаешь?
— Помню портрет. Лицо другое. И время не совпадает.
— Значит, я не буду править…
— Не знаю. Может быть, все еще можно изменить. Не относись к этому слишком серьезно. Подумаешь какие-то сны Веры Павловны!
— Что еще за Вера Павловна?
— Героиня романа Чернышевского «Что делать?» Видела сны о будущем. Ничего не сбылось!
— Чернышевский пишет романы? Он разве не только публицист?
— Может быть, он его еще не написал.
— Тоже мастрид?
— Нет, очень слабенькая вещица. Не читай, скукотища.
Никса расстегнул мундир, потом ворот на сорочке.
— Здесь очень жарко, — сказал он.
На шее под воротом горела лиловая язва.
— Что это у тебя? — спросил Саша.
— Тоже забыл? Золотуха.
— Как жаль, что я не король Франции!
— Не издевайся. Крайне мерзкая вещь.
— Извини.
— Значит, править будешь ты, — заключил Никса.
— Не думай, что мне очень хочется сесть задницей на этот вулкан.
— Почему вулкан?
— Никса, скажи, ведь есть уже какой-нибудь комитет по крестьянскому вопросу?
— Главный.
— Значит, папá уже ступил на эту кривую дорожку реформатора в России. Точнее зыбучие пески.
— Почему так мрачно?
— Потому что, если ты реформатор, то под дверью справа тебя будет ждать господин консерватор с табакеркой, потому что ты, мерзкий либерал и национал-предатель окончательно погубишь милую старину, традиционные ценности, скрепы и Россию вместе с ними. А слева тебя будет ждать гражданин прогрессист с офицерским шарфом, потому что ты, отпетый консерватор, не реформы проводишь, а половинчатую муть, а на каждый шаг вперед — на два отступаешь.
Никса усмехнулся.
— Это не смешно, Никса, — заметил Саша. — Как бы совсем. Потому что это еще не все твои радости. Потому что прямо по курсу, за дверью, тебя будет ждать товарищ революционер с браунингом в одной руке, а в другой — ну, естественно, с бомбой. Потому что народ и сам, без тебя, знает, какие ему нужны реформы, а ты, проклятый тиран, только мешаешь жить. И хрен ты с ним, что сделаешь, потому что он фанатик и человек обреченный. И петля твоя для него вроде Святого Георгия.
— Саша, потише! Что такое «браунинг»?
— Пистолет, — с некоторым удивлением пояснил Саша. — Американский, вроде…
— Может быть, Кольт?
— Пожалуй. Кольт — даже более революционное оружие, ибо делает людей равными.
— Крестьян не надо освобождать?
— Надо. Примерно сто лет назад.
— Папá убьют?
— Я постараюсь сделать все, чтобы этого не случилось.
— О нем помнят в будущем?
— Да. В основном, в положительном ключе. Но дьявол в деталях. Так что смотри выше.
— А о тебе что говорят? Каким запомнился император Александр Третий?
— Либералы кроют матом, консерваторы возносят на пьедестал.
— По-моему, это не ты, — заметил Никса.
— По-моему, тоже. Никса, знаешь, я сделаю все, чтобы императором стал ты. Я дров наломаю. К тому же ты гораздо харизматичнее. В будущей российской истории слишком много ужасного, чтобы позволить ей идти по проторенной дорожке. Ну, если только ты не влюбишься в какую-нибудь прекрасную полячку, не заключишь морганатический брак и не пошлешь нас всех на хрен.