— Возможно.
— У меня рука вспоминает, как писать пером. Думаю, смогу научиться заново.
— То есть вы пишете карандашом, но не можете писать пером? — спросил Балинский.
— Да, пером сложнее. Карандашом привычнее.
— Мы с Иваном Васильевичем еще посоветуемся по поводу лекарств, — сказал психиатр. — Теперь разрешите откланяться, Ваше Высочество?
— Да, конечно.
— Вы не против, если я навещу вас еще?
— Нет, конечно, я же сказал. С вами было очень приятно беседовать, Иван Михайлович, хотя нельзя сказать, что последняя часть разговора меня порадовала.
Енохин и Балинский спустились на первый этаж, в кабинет императрицы.
Он состоял из эркера, разделенного тонкими колоннами на три высоких окна под готическим расписным потолком. Кованые ширмы, увитые живым плющом, отделяли эркер от остальной комнаты. На широких подоконниках стояли китайские вазы и миниатюра с портретом очаровательной маленькой девочки в голубом платьице.
Императрица Мария Александровна принимала за столом, покрытым зеленой скатертью.
— Садитесь, господа! — сказала она.
И эскулапы расположились за столом и отразились в зеркалах слева и справа. Лакеи придвинули им стулья.
— Что с Сашей? — спросила Мария Александровна.
Глава 6
— Ваше Величество! — начал Енохин. — Говорить будет в основном Иван Михайлович, которого я пригласил с вашего разрешения. Он лучше разбирается в душевных болезнях. Я разве что слово вставлю.
— Иван Михайлович, — обратилась к Балинскому императрица, — что вы думаете о болезни моего сына?
— Ваше Величество… это… — замялся Балинский.
— Говорите, Иван Михайлович! Саша будет жить?
— О, да! — выдохнул психиатр. — Конечно. Угроза жизни миновала.
— Чем же еще вы можете меня напугать?
— Ваше Величество! — собрался с духом Иван Михайлович. — Это деменция прекокс… скорее всего.
— Он безумен? — почти спокойно спросила императрица.
— Да, Ваше Величество. Симптомы довольно типичны и их много.
— Что именно, господа?
— Он говорит, как взрослый образованный человек, — сказал Балинский. — Просто удивительно для тринадцатилетнего мальчика. Очень логично. Прекрасно строит фразы и выражает мысли…
— Что же не так, Иван Михайлович?
— Он говорит странно. Во-первых, искажает слова. Например, говорит «кофе» вместо «кофей».
— Как и «чеснока» вместо «чесноку», — добавил Енохин. — «Перца» вместо «перцу» и «укропа» вместо «укропу».
— Я помню, Иван Васильевич, — кивнула государыня, — вы мне говорили. Может быть, это простонародное, он любил подслушивать у солдат.
— То, как он говорит, меньше всего похоже на народную речь, — заметил Балинский. — Он заимствует очень много иностранных слов и приделывает к ним русские окончания, словно так и должно быть. Мне приходилось записывать, чтобы подумать и понять, откуда это.
— Он забыл немецкий, Иван Михайлович, — сказала императрица. — Может быть, он помнит отдельные слова.
— Немецкий присутствует, — подтвердил Балинский. — Как и французский. И английский.
— Английский он помнит, — заметила императрица.
— Но все равно заимствует слова, — сказал психиатр. — Из латыни тоже.
— И сходу понимает медицинскую латынь, — добавил Енохин.
— Мальчикам не преподавали латынь, — вздохнула императрица. — Тем более медицинскую. Николай Павлович, к сожалению, вычеркнул ее из списка предметов.
— Тем не менее, великий князь знает, по крайней мере, отдельные слова. И греческий — тоже. Ваше Величество, великих князей учили греческому?
— Нет. Может быть, где-то вычитал…
— Может быть, — кивнул Балинский. — Например, слово «шизофрения», которое он употребляет вместо «деменция прекокс» в значении «психическая болезнь». Это из греческого: от «расщеплять» и «ум». Может и вычитал, но мне такая терминология не известна.
— И «нейролептик», — добавил Енохин.
— Да, «нейролептик», — кивнул психиатр. — Тоже из греческого: «нерв» и «втягивать». Он считает, что так называются лекарства от психических заболеваний. Спросил, будем ли мы их применять и очень просил этого не делать.
— Таких лекарств нет? — спросила Мария Александровна. — Саша их выдумал?
— Лекарств с таким названием нет, — кивнул Балинский. — Видимо, выдумал. Но очень логично. И вообще не задумываясь.