— Хорошо, что ты мне об этом рассказал, — проговорил Саша.
— Ты мне, кстати, какую-то неизвестную сказку Пушкина обещал, — напомнил Никса. — Про царя Никиту.
— А! Ну, слушай:
Зиновьеву удалось, наконец, отделаться от собеседника, и он решительно направлялся к ним.
— Ой! — сказал Саша. — Пока отменяется. А то мы с тобой оба нарвемся на строгий выговор. В случае благоприятного исхода высочайшего суда.
— Что настолько?
— Ну, Пушкин был известный… вольнодумец. Я ее, кстати, до конца наизусть не помню. Надо список поискать. У Зиновьева наверняка есть. Хранится еще со времен Русско-турецкой войны, когда он молодым гусаром… или, в каких он там войсках служил?
— Кавалергардом, полагаю. Но очень может быть, он женат на младшей сестре поэта Батюшкова.
— Боже мой! Одни поэты.
— Но я не решусь у него спрашивать, — заметил Никса.
— В этом ты совершенно прав, лучше сразу у нее.
— А у дам такое бывает?
— У дам и не такое бывает.
Зиновьев неумолимо приближался.
— Он, кстати, в каком чине? — успел спросить Саша.
— Генерал-адъютант.
— Насколько это круто?
— Папá был генерал-адьютантом до смерти дедушки.
— Понял, — вздохнул Саша.
— Николай Александрович, Александр Александрович, думаю, нам пора, — сказал Зиновьев, подойдя к ним.
— Николай Васильевич, мы куда-то спешим? — спросил Саша.
— В восемь ужин, в девять вас хотел видеть государь.
— А сейчас сколько?
Никса достал брегет.
— Половина шестого.
— Николай Васильевич, а можно еще прокатиться по городу? По Петергофу? Мы ведь успеем.
— Хорошо.
Они отдали кружки торговке квасом, покинули станцию и сели в ландо. Экипаж покатился по мощеной мостовой.
До города было совсем близко, только пересечь пути.
Дома, больше напоминающие особнячки, магазинчики с полотняными навесами на первых этажах, дорога без всяких признаков асфальта. Ни одного автомобиля, даже старого, ржавого и брошенного где-нибудь в глубине двора. Зато несколько конных повозок и пара телег с сеном под управлением настоящих бородатых мужиков во вполне традиционной одежде: в косоворотках и полотняных штанах.
Больше всего Сашу поразила обувь.
— Николай Васильевич, можно ехать вровень с телегой? — попросил Саша.
Зиновьев поймал его умоляющий взгляд и бросил кучеру:
— Ванька, помедленнее!
И ландо притормозило.
— Никса, на нем действительно лапти или я сплю? — спросил Саша.
И указал «брату» глазами на мужика на телеге.
— Да, лапти, а что? — удивился Никса.
— Ничего. Непривычно.
Никса пожал плечами.
Он был мрачен, и всю дорогу смотрел в сторону.
— Мне не надо было тебе говорить? — спросил Саша.
— Надо, — вздохнул он. — Ты все правильно сделал. Одного не пойму, почему я тебе поверил.
— Потому что умеешь отличать правду от лжи.
Зиновьев смотрел вопросительно.
— Саша умеет не только освобождение Болгарии предсказывать, — объяснил Никса.
— Что еще за предсказание? — спросил Зиновьев.
Саша уж было открыл рот, но Никса положил ему руку на плечо.
— Только папá!
И в его голосе послышались такие железные нотки, что Саша сразу заткнулся, а Зиновьев не переспрашивал.
Проехали одну улицу, свернули на другую. Вдоль улиц стояли фонари, такие же изысканные, как на станции. Но чего-то не хватало. Эту странность Саша заметил еще на вокзале, но не смог понять, что не так.
Наконец, понял: не было проводов.
— Здесь тоже фонари газовые? — спросил он Зиновьева.
— Да, конечно.
— А они автоматически включаются или есть фонарщик?
— Фонарщик, — улыбнулся Никса.
— А можно посмотреть, как он их зажигает? — спросил Саша. — И, как они горят?
— Тогда мы точно на ужин опоздаем, — заметил «брат».
— Ну, и черт с ним! — бросил Саша.
— Не должно так выражаться, Александр Александрович! — сказал Зиновьев.