— «К Элизе», — кивнул Саша.
— Сыграй, пожалуйста!
Саша положил руки на клавиши и попытался забыть обо всем, кроме музыки и пейзажа за окном. Кажется, ни разу не ошибся.
Когда он закончил, все смотрели на него, как на эльфа из Лориэна. Даже взгляд мамá стал почти таким же, как на старшего сына.
И только Никса ухмылялся: «Ну, это же Саша! Он еще не такое умеет!»
— Саша, ты говорил, что это Бетховен? — спросила императрица.
— Да, мамá.
Кажется, он впервые назвал ее «мамой».
— Но никто не знает этой пьесы… ведь так?
И она обвела глазами дам, государя и его карточного соперника.
Все согласно молчали.
— Я не могу этого объяснить, — сказал Саша. — Я просто ее помню, и помню, что это Бетховен. Вряд ли я ошибаюсь.
— Сыграй еще раз, — попросила Мария Александровна.
Саша послушался. Кажется, получилось еще чище.
— Ты сможешь записать ноты? — спросила мамá.
— Да, постараюсь. А есть тетрадь с линеечками?
— Я сейчас пошлю за ней.
— И можно карандашом? А то я боюсь испортить лист.
— Ладно, — вздохнула государыня.
Нотную тетрадь принесла дама, которую Саша сразу выделил среди остальных. Во-первых, ей было явно под тридцать. Во-вторых, на фоне окружавшего мамá цветника она была вызывающе некрасива: круглое лицо, слишком крупный нос, слишком волевой для дамы подбородок. В общем, никакой возвышенной утонченности. Хотя, если бы не цветник, она бы сошла за вполне обычную и даже милую женщину.
У дамы был высокий лоб и рыжеватые волосы. И зеленое платье шло к этим волосам. А на плече был приколот голубой атласный бант с вензелем: алмазная буква «М», увенчанная императорской короной.
Но привлекали в даме не алмазы, не шелка и не вензель императрицы, а глаза: слишком умные для светской гостиной.
— Как вас зовут? — тихо спросил Саша.
— Вы меня не помните, Ваше Императорское Высочество?
— А должен?
— Это Анна Федоровна Тютчева, — представила мамá. — Моя фрейлина.
— Вы не родственница Тютчева? — спросил Саша.
— Тютчевых много, — улыбнулась фрейлина.
— Вы ошибаетесь, Анна Федоровна, — сказал Саша. — Тютчев один. Хотя, честно говоря, не мой поэт. Уважаю, но не люблю. Понимаю, что гениально, но умом, а не сердцем.
— Вы льстите моему отцу, — заметила Анна Федоровна.
— Льщу тем, что не люблю? — усмехнулся Саша.
— А, что Вы из него помните? — спросила Тютчева.
— Что и все: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»
— Прекрасно! Но это не он.
— Не может быть! Неужели я опять что-то напутал? А «Русская география» тоже не его?
— «Русская география»?
— Ну, как! Прямо квинтэссенция определенных взглядов:
— Да, его, — кивнула Анна Федоровна. — Только оно… не опубликовано.
— Даже не знаю, что на это сказать. Честно говоря, терпеть не могу это стихотворение. Мне каждый раз вспоминается высказывание Николая Павловича. За точность цитаты не ручаюсь, но что-то вроде: «Константинополь для России, как слишком узкие панталоны, даже, если ты в них влезешь, ты в них не останешься».
Тютчева усмехнулась.
— Реализм никогда не был сильной чертой моего отца.
— Простительно для поэта, — улыбнулся Саша.
— А, какой поэт ваш? — спросила фрейлина.
— Ну, кроме Пушкина, который для всех, ибо гений, вы будете смеяться: Некрасов. Хотя, если ваш отец для меня слишком правый, Некрасов иногда слишком левый. Когда я читаю: «дело прочно, когда под ним струится кровь», так и хочется возразить: «Кровь — не критерий истины». Сколько крови было пролито во имя ложных идей! Но «честно ненавидеть и искренно любить» стараюсь.
— Но Некрасов… — начала Тютчева.
— Груб да? — продолжил Саша. — Мой вкус не лучше. Да, я понимаю, что ему, как до неба, и до пушкинского совершенства, и до утонченности вашего батюшки, но мне это близко.
— А Лермонтов? — спросила Анна Федоровна.
— Он прекрасен, но в нем слишком много черной романтики. Это такая красота вампира на кладбище: мраморный лик и глаза, в которых отражается адское пламя. Но, если бы он прожил подольше, наверняка бы поднялся и до пушкинского здорового взгляда на мир, и до пушкинского оптимизма. Дуэли надо как-нибудь построже запретить. Ну, что такое гауптвахта!
— Сметная казнь?