— Его роль как прогрессора смешно отрицать, — сказала Саша. — Но он не сделал главного: не освободил крестьян. Не в упрек ему. На это трудно решиться. Наполеон весь 12-й год возил за собой статую в тоге, изображающую его с грамотой об освобождении крестьян, но даже он, на завоеванных землях — и не решился. Так она и проездила в обозе. Но он был прав в одном: тот, кто решится, действительно заслуживает памятника при жизни.
— Решение уже есть, — сказал папá.
— Да, — кивнул Саша. — Я знаю про Главный Комитет. Но, так как время упущено, этого мало. Надо уничтожить крестьянскую общину.
— Крестьянская община — это лучшее, что есть в России, — возразила Тютчева. — Это лучшее, что осталось, после реформ Петра. Община чужда вражды и несправедливости, в ней все помогают друг другу, и распределяют землю по числу едоков, а дела решает сельский сход.
— Угу! — хмыкнул Саша. — Черный передел! Нарезка земли узкими полосками. А вы подумали, что будет, когда население страны увеличится в два, три, четыре раза? Это значит, что ровно во столько раз уменьшится крестьянский надел. А это прямой путь к революции голодных! Уж, не говоря о том, что, когда землю начнут обрабатывать машинами на бензиновой тяге, обработать чересполосицу будет просто невозможно. Земля божья, да? Это харакири для экономики. И чем быстрее мы выбьем эту дурацкую идею из народного сознания — тем лучше! Земля должна быть в частной собственности и свободно продаваться и покупаться всеми, независимо от сословия, пола, веры и образования. Только так можно перейти от государства изб к государству палат, то есть государству всеобщего благосостояния.
Царь встал с места, подошел к Саше и положил руку ему на плечо.
Глава 15
— Мне кажется, ты опоздаешь на ужин, — заметил государь.
— Папá, да черт с ним с ужином! Разговор очень интересный!
— И без ругани, пожалуйста! — сказал царь.
— Больше не повторится.
— Саша у меня может поужинать, — предложил Никса. — Мне тоже интересно дослушать.
Папá бросил на Николая строгий взгляд, и братец Лис тут же сник.
— Все, разговор окончен, — подытожил Александр Второй. — Саша идет ужинать.
— Тогда я с ним, — заявил Николай.
— Как хочешь, — поморщился царь.
Саша поднялся с места, чувствуя себя довольно паршиво.
— Анна Федоровна, спасибо за увлекательную дискуссию, — сказал он Тютчевой. — Надеюсь, у нас еще будет возможность договорить.
— Конечно, Ваше Императорское Высочество! — кивнула фрейлина.
Никса действительно увязался за ним.
— А ты знаешь, что ты не процитировал ни одного не запрещенного стихотворения? — спросил он, когда они шли по коридору.
— Нет, конечно! — сказал Саша. — Откуда я знаю, что тут у вас запрещено? Я что буду наизусть учить список запрещенной литературы?
— Это много, — хмыкнул Никса. — Хорошо, что папá не слышал.
— Не считаю, что сделал что-то не так. Шедевр остается шедевром, запрещен он или нет.
Некрасов тоже запрещен? Классика же! «Поэт и гражданин».
— Сейчас, да, запрещен. Папá лично докладывали о возмутительном сборнике Некрасова.
— Папá больше делать нечего! Конечно, если держать и не пущать, придется работать по 18 часов, как раб на галерах.
— Про цензуру я уже понял. Честь и хвала Фридриху Великому!
— И Лермонтов запрещен?
— Того, что ты читал, я вообще ни разу не слышал.
— И Гончаров не рассказывал?
— Он осторожный человек. И, между прочим, цензор.
— Цензор? — удивился Саша. — Значит, у него все есть.
— Списки?
— Угу!
— Не даст. Побоится. Мне не даст.
— Значит, найдем кого-нибудь посмелее.
— У Герцена в «Полярной звезде» многое напечатано.
— Запрещена? — спросил Саша.
— Конечно. Но там в основном был Пушкин. Во втором номере: ода «Вольность», и «Во глубине сибирских руд», «К Чаадаеву».
— «К Чаадаеву» — это про звезду пленительного счастья и обломки самовластья?
— Да.
— Большая часть войдет в школьную программу. Лет через шестьдесят. Школяры еще успеют возненавидеть. А потом, когда надо будет свергать очередное самовластье (лет через сто пятьдесят), наиболее продвинутые найдут, не поленятся еще раз перечитать и примут к сведению. Вечные строки. Вообще за сохранение национального наследия надо ордена давать, а не выдавливать в эмиграцию.
— Он сам сбежал, — заметил Никса.
— Понятно. Невозвращенец. Государственный преступник?
— Да.
— Ладно, не о нем речь, — сказал Саша. — Давай думать, что делать с твоим вопиющим невежеством. Ты понимаешь весь ужас ситуации?