У свечки то ли не хватило мощности для правильного нагрева, то ли она оказалась тяжелее, чем надо, то ли у экспериментаторов не хватило терпения дождаться, пока воздух прогреется. Так что остановились на пропитанной маслом тряпочке.
Фонарик держали господа генералы, с некоторым трудом отогнав на безопасное расстояние драгоценного цесаревича. А Саша, как менее ценный кадр, орудовал со спичками.
Тряпочка загорелась, фонарик заполнился горячим воздухом буквально за пару минут, величаво стартовал из генеральских рук и медленно, покачиваясь на ветру, поплыл вверх в сторону моря.
— Летит! — радостно заорал Володька.
— Обычный монгольфьер, — прокомментировал Никса.
Но явно был рад до смерти.
Ветер был не сильным, но при каждом наклоне пламя норовило достать до бумаги.
Саша смотрел на это с замиранием сердца.
Глава 23
Фонарик поднялся над вершинами прибрежных сосен, порыв ветра положил его почти набок, и бумага вспыхнула.
Сгорел он за секунды, и проволока с остатками горелки спланировала куда-то в Финский залив.
Володька издал вопль разочарования. Никса вздохнул.
А Саша живо представил себе высочайший императорский указ. Что-то типа: «Мы, государь и император всероссийский Александр Второй в целях защиты имущества и жизней наших любезных подданных всемилостивейше повелеваем: так называемые небесные китайские фонарики повсеместно строжайше запретить, по причине их повышенной пожароопасности».
— У тебя был второй вариант, — напомнил Никса. — Из вощеной бумаги. Давай запустим.
Вощеной бумагой Сашу обеспечил деловой партнер Илья Андреевич Шварц. Оказывается, в нее принято заворачивать порошки в аптечном деле.
И Саша представил, как припашет к производству фонариков помощников Шварца. Интересно только, что произойдет раньше: упомянутый указ или открытие дополнительной мастерской при аптеке.
Надо бы, конечно, инструкцию написать: в городе не запускать, вблизи лесов не запускать, в ветряную погоду не запускать, от деревянных строений держаться подальше. Но все равно же найдется идиот, который запустит прямо рядом с газохранилищем. И будет большой «Бум». И указ: смотри выше.
Саша развернул фонарик из вощеной бумаги и намотал на проволоку дополнительную промасленную тряпку, чтобы увеличить мощность горелки. Насколько именно вощеная бумага тяжелее папиросной он представлял очень приблизительно.
Гогель с Зиновьевым держали фонарик, пока он поджигал. Вощеный вариант реагировал медленнее, ждать пришлось дольше, но в конце концов и его потянуло вверх. И он очень лениво поплыл в небо.
— Получилось, — сказал Никса.
— Улитка на склоне, — припечатал Саша.
— Но летит же! — вмешался Володя.
Зато более тяжелый вариант меньше качался от ветра и вообще вел себя устойчивее. А чем выше поднимался, тем быстрее летел.
Он поднялся над морем и полетел куда-то в сторону Финляндии, сияя пылающим углем на фоне первых вечерних звезд. Пока не превратился в красную точку.
И Саша оптимистично подумал, что с вощеным фонариком всемилостивейший указ появится позже.
Этот вариант и решили запустить на матушкином ДР.
Утром Саша исполнил под фортепьяно «Балаган».
Записывая текст и ноты по просьбе общественности, не забыл сказать, что под гитару лучше, и пообещал основные события вечером.
Никса красиво написал на фонарике:
«Милой Мамá от Саши и Никсы, 27 июля 1858».
Запуск запланировали на половину десятого вечера, сразу после заката.
Когда фонарик поплыл вверх, темная надпись четко выделилась на его боку.
Мамá сначала обняла Сашу, а потом Никсу.
В глазах ее стояли слезы.
В среду пришло письмо от дяди Кости:
«Саша, а ты не мог бы записать твои стихи для „Морского сборника“?»
«„Морской сборник“ печатает стихи? — удивился Саша. — А гонорары платит? И можно сразу мне, а не Зиновьеву с Гогелем?»
Однако тексты послал, не уточняя их происхождение.
«Такие печатает, — ответил дядя Костя. — Только не в ближайшем номере. Чтобы не отдавать слишком много страниц одному автору. И под псевдонимом, чтобы не раздражать твоего папá. Гонорары платим, не обидим. Да, лично тебе».
«Папá поймет», — написал Саша.
«Это ничего. Главное, чтобы имя не мелькало».
В тот же день Никса поделился «Колоколом». Точнее первыми номерами сего года.
Саша начал читать и обалдел. Автор не то, что не называл папá «хуйлом», он его даже «сказочным долбоебом» не называл! Там «Государь» было на каждой второй странице! А самым грубым обращением к царю: «Александр Николаевич!»