А уж знаменитая статья «Через три года» (которая «Ты победил, Галилеянин!») содержала наглую неприкрытую лесть и сравнивала папá не много, ни мало, а с Иисусом Христом.
«Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николя, — писал Герцен, — а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России… Имя Александра II отныне принадлежит истории; если б его царствование завтра окончилось, если б пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розог — все равно. Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут!»
Нет, это писал не какой-нибудь придворный подхалим!
Это писал опальный изгнанник Герцен Александр Иванович в полностью запрещенном «Колоколе»!
Так это его декабристы разбудили?
Оппозиция Его Величества!
Такая оппозиция должна сидеть в парламенте на зарплате, а не по Лондонам шляться.
Это он — главная ударная сила всемирного жидо-масонского заговора, как считают монархисты и русские нацики в 21-м веке? Это он — лондонский русофоб?
«Дядя Костя, — писал Саша. — Я начал читать „Колокол“, и я ничего не понимаю. Зачем он вообще запрещен? Автор ни одного грубого слова о Папá не написал. Автор исключительно вежлив и политкорректен. Автор превозносит все наши начинания. Ну, зачем стрелять себе в ногу и лишать себя такой поддержки, когда у нас в губернских комитетах крепостник на крепостнике сидит и крепостником погоняет?»
«Автор превозносит не только наши начинания, но и господ декабристов, — в тон ему ответил дядя Костя. — Автор написал очень жесткий фельетон о Мамá (твоей бабушке). Ты, наверное, не добрался еще. Называется „Августейшие путешественники“. Про то, что она колесит по Европе с огромным двором и везде снимает по три виллы, потому что в одной все придворные разместиться не в состоянии. Что каждый ее переезд равняется для России неурожаю, разливу рек и двум-трем пожарам.
И, наконец, автор — республиканец и социалист».
«Декабристов Папá простил, — отвечал Саша. — Да и дела это давно минувших дней. Про бабиньку пока не читал и, наверное, мне бы было за нее обидно. Но, кто же путешествует, поражая роскошью, достойной арабского шейха, когда твоя нищая страна разорена войной, а крестьяне до сих пор сохой пашут? Как лидер левой оппозиции Герцен и должен обличать власть имущих за неприличное мотовство, это ему по должности положено.
А то, что он социалист… так мало ли у кого в голове какая каша — это же не повод для выдавливания в Лондон!»
«Бабиньке твоей попробуй это объяснить, она никогда дальше Петергофа в глубь России не уезжала, — писал дядя Костя. — А декабристы, которые нарушили присягу, у твоего Герцена герои. И самые славные — пятеро повешенных, среди которых убийца Каховский. Про ужасный социализм, кажется, не я говорил.
„Путешествие из Петербурга в Москву“ прочитал? Тоже разрешить прикажешь, Сен-Жюст?»
«„Путешествие“ читаю, — отвечал Саша. — Оно просто по пунктам описывает все те проблемы, которые собирается решить Папá. Книга бичует крепостное право — Папá собирается его отменить. Радищев критикует суды — Папá планирует судебную реформу, автор обличает обычай с детства жаловать дворянам чины — но разве Папá не собирается отменить и это?
Нельзя пренебрегать таким сильным и эмоциональным пропагандистским произведением!
Его не запрещать надо, а включить в школьную программу. Конечно, после разбиения на абзацы.
Но до того, как потеряет актуальность!»
«Саша, откуда ты знаешь про судебную реформу?»
— поинтересовался дядя Костя.
«Кажется слышал где-то».
Герцен поморщился и прикрыл окно. Хваленый район Патни с «чистым воздухом и открытыми пространствами, любимое место отдыха лондонцев». До центра ехать по железной дороге или на омнибусе. А запах с Темзы доходит даже сюда.
Это началось еще в июне, после тридцатиградусной жары. Еда портилась, нечистоты разлагались, и трупы животных и людей гнили прямо в реке. К сладкому запаху разложения мешалась вонь от навозных куч. Заговорили о случаях холеры и брюшного тифа.
К реке подойти было вовсе невозможно: рвало от одного запаха.
— Решат они проблему, — сказал Огарев. — Саш, ну ты же знаешь англичан! Уже проект новой канализации опубликован.
Соратник и лучший друг сидел за фортепьяно, изучая рукописные ноты, недавно присланные из России.