— Не откажусь, жаль, что негде.
— Саша, пока я жив, здесь не будет ни свободы вероисповедания, ни конституции.
— Очень жаль. Свобода вероисповедания — единственное, что может спасти православие, а конституция — единственное, что может спасти монархию.
— Как это?
— Европа стремительно секуляризуется, лет через пятьдесят вера станет сугубо частным делом, мало кому интересным. И Россию это не минует. А значит, власть монарха утратит сакральность. Люди перестанут понимать, почему нельзя поднять руку на помазанника божия. Религии полезны, если они не агрессивны.
Но лучший способ убить веру — это ее навязать. Вера — это слишком внутри. Лучший способ сохранить ее — не придираться к мелочам. Хотите двумя пальцами креститься — да, пожалуйста! Хотите писать «Исус» вместо «Иисус» — да ради бога! Мы признаем старые обряды равноспасительными, а дониконианскую орфографию — допустимой.
Хотите чтить тору и соблюдать кашрут — никто не мешает. Хотите в православных храмах молиться на русском языке — ваше право. Апостолы тоже не по-церковнославянски молились.
— Даже так?
— Именно так. Потому что иначе желающие молится на понятном языке из православных храмов уйдут в протестантские секты.
— За отступничество может последовать наказание.
— Замечательно. Частью в Сибирь, частью в эмиграцию? А мы лишимся экономически активной, непьющей и верующей социальной группы. Вместе с их налогами.
— Деньги не пахнут?
— Эти гораздо меньше, чем доходы с кабаков.
Царь держал паузу. Докурил сигару, отвернулся к западному окну, медитируя на догорающий закат.
И тут Саша понял, что папá реально не знает, что делать. Он никогда с этим не сталкивался. Да, есть подданные и порадикальнее. Но с ними можно просто расстаться. Выгнать со службы, отправить в отставку, сослать, наконец.
А что ты будешь делать со своим несовершеннолетним сыном, который только что спас другого твоего несовершеннолетнего сына?
Если человек ищет выход, ему надо его предложить.
— Папá, — начал Саша. — Все, что я делаю, я делаю на благо России, российской монархии и нашей семьи. И неважно, чем это кажется. Я уверен в своей правоте. Но это не значит, что я не готов выслушивать аргументы. Готов и выслушаю. Я верю, что истина существует.
Что же касается «Колокола», то я считаю, что его нужно разрешить. В главном его издатель наш единомышленник. Остальное — мелкие разногласия. Запретить его все равно невозможно, он будет просачиваться в Россию, несмотря ни на что. Он запрещен, а его каждая собака читает!
Запретами мы только отвратим от нас людей, которые могли бы стать нашими соратниками. Знаете, что они думают? «Мы верные, мы лояльные, мы поддерживаем все добрые начинания власти, мы действуем строго в рамках закона, и зачем-то должны, рискуя своей честью и свободой, в клятых чемоданах с двойным дном тайно возить через границу совсем не революционное, а всего лишь прогрессистское и чуть-чуть критическое издание!» Или как там они его возят?
Царь усмехнулся.
— Надо чемоданы проверять, — заметил он.
Ну, что? Потеплело немного?
— Они думают: «Зачем наш государь делает столько лишних движений там, где лучше вообще ничего не делать? Зачем тратить столько ресурсов на борьбу с тем, что совершенно безвредно? Зачем нам нервы трепать из-за какого-то лондонского листка?»
— Саша, ты еще не читал статью в «лондонском листке».
— Когда он будет в Петербурге?
— Дня через три. Привезут на поезде. У меня тоже только тезисы от Бруннова.
Саша посмотрел вопросительно.
— Бруннов Филипп Иванович — наш посланник в Лондоне, — пояснил царь.
— Что ж, если Александр Иванович где-то погрешил против истины, подам на него в Королевский Суд Лондона. Надеюсь, Герцен признаёт его юрисдикцию.
— Посмотрим, — сказал папá.
— А свобода вероисповедания должна быть провозглашена! — заключил Саша.
— Убирайся! — бросил царь.
Саша вежливо поклонился.
И вышел из кабинета.
Результаты переговоров Саша оценил на троечку. Вроде бы и под замок не посадили, но и до объятий не дошло.
Третьего августа в Петергоф приехал студент Николай Васильевич Склифосовский.
Потенциальный репетитор действительно был полным тезкой генерала Николая Васильевича Зиновьева.
При всем сдержанном отношении образованного общества к дедушке, Николаев было просто запредельное количество.
Гогель попытался было протестовать, но рекомендация Елены Павловны решила дело.
К тому же Григорий Федорович всегда был рад сбагрить воспитанника на кого-нибудь еще.