Не отвечая ничего, Беннигсен принялся тщательно осматривать комнату и наконец нашел Павла Петровича скорчившимся за каминным экраном. Беннигсен подошел к нему и твердо сказал:
— Вы арестованы по приказанию его величества императора Александра. Ваша жизнь будет пощажена, если вы не окажете нам ни малейшего сопротивления!
Государь совершенно механически поднялся со скамеечки, на которой он примостился, но не был в состоянии сказать ни слова.
На его посеревшем лице явно отразилась высшая степень испуга и замешательства.
В каком жалком виде был теперь грозный Павел Петрович! Он стоял босиком, в ночном колпаке и фланелевой фуфайке, а перед ним с покрытыми головами, обнаженными саблями и грозными взглядами стояли его подданные, еще несколько часов тому назад трепетавшие перед одним его взором!
Наступила томительная, неловкая пауза. Никто не знал, что же теперь надо делать!
Первым, как и всегда, оправился от смущения хладнокровный Беннигсен. С методическим спокойствием и тщательностью он принялся осматривать комнату. Тут было двое дверей, кроме той, в которую они прошли; одна из дверей вела в помещение императрицы, другая — в кладовую, где хранились знамена и оружие. Беннигсен сейчас же распорядился запереть двери в апартаменты Марии Федоровны и вынести знамена и оружие.
Это как бы пробудило императора из его остолбенения. Он схватил саблю, лежавшую на стуле возле кровати, замахнулся ею и крикнул:
— Что вам здесь нужно?
Саблей он чуть не задел князя Зубова. Это привело Зубова в ярость, и он крикнул:
— Что нам нужно? Вы арестованы!
— Разве я могу быть арестован? — изумился Павел.
В это время в коридоре послышался дикий вой и грохот, и на пороге показался генерал Татшвили с заговорщиками.
Увидев их, Павел вновь взмахнул саблей. Задетая резким движение лампа упала и потухла. Наступил мрак.
Луна слабо светила, и это был единственный свет в комнате. Было едва видно, как Татшвили кинулся на государя.
Беннигсен закричал:
— Ваше величество, не пытайтесь защищаться, иначе мы не отвечаем за вашу жизнь!
Но император сумел вырваться и вскочить. Тогда Татшвили, Аргамаков и Зубов кинулись на него, свалили на пол, и Павел, падая, изо всей силы ударился головой об угол мраморного стола.
Беннигсен выбежал в соседнюю комнату, чтобы достать свечу.
Когда он вернулся, государь был мертв.
— Боже мой, что вы наделали! — раздался испуганный голос Палена, внезапно вошедшего в спальню.
Не дожидаясь ответа, он выбежал из комнаты и направился к великому князю Александру Павловичу.
При известии о смерти отца великий князь побледнел и затрясся.
— Ведь вы же обещали сохранить ему жизнь!
— Ваше величество! — торжественно ответил Пален. — Сейчас не время предаваться скорби. Надо поспешить с присягой. Я уже распорядился…
— Но что же будет с бедной матушкой…
— Я сейчас отправляюсь к ее величеству.
На пороге Пален столкнулся с Беннигсеном.
— Его величеству уже все известно. Благоволите последовать за мной к ее величеству императрице Марии Федоровне.
В эту ночь императрица спала особенно крепко.
Но при входе Ливен — любимой статс-дамы — она сразу проснулась.
— Что случилось? — встревоженно спросила Мария Федоровна.
— Его величество только что почил в Бозе от поразившего его удара.
— Нет! — вскрикнула государыня, вскакивая с постели. — Его убили! Убийцы! Где он? Ведите меня к нему!
Кое-как одевшись, государыня бросилась к спальне покойного государя, но ее не пропустили. В этот момент она встретилась с Паленом и Беннигсеном, и они обратились к ней с просьбой соблаговолить проследовать в комнату его величества императора Александра, который сейчас отправится в Зимний дворец для принятия присяги от высших государственных чинов и хотел бы выслушать сначала присягу из уст возлюбленной матери.
Императрица безмолвно последовала за Паленом и Беннигсеном в комнату сына. Кое-как выговорив слова присяги, она истерически заплакала.
Император Александр подбежал к ней, обнял, усадил в кресло и со слезами в голосе сказал:
— Не плачь, мама, ты разрываешь мне сердце! Что же делать, случившегося не исправить… Но право же, так для отца лучше. Править он не мог, а жизнь царя, лишенного трона, была бы ему не под силу. Мама, мама, да разве ты сама не видела, что покойный государь был не под силу России?
— Я оплакиваю не государя, Александр, — сквозь слезы ответила Мария Федоровна, — я плачу о Павле Петровиче, о человеке редкой души, редкой сердечной доброты… Он заблудился на государственных путях, это — правда… Но как же ему было не заблудиться, когда он был один, когда его никто не хотел понять? Быть монархом очень трудно, Александр, ты сам это теперь узнаешь, а быть неразгаданным монархом… Ах, Александр, Александр, да избавит тебя Господь от такого ужаса!.. И после мучительной жизни такая смерть!.. Бедный, бедный Павел, бедный неразгаданный монарх!