— А муж твой... Да, я понимаю. И дядя?
— Оба убиты. Я тогда схватила сыночка и побежала прямо через кусты и колючки. Когда люди в синих кидарах стали бросать копья, я споткнулась и упала. А когда очнулась, сыночек мой не дышал. Я подумала сначала: спит. Но он всё не просыпался. Я сидела и ждала: может быть, бог совершит чудо? Так прошло два дня и две ночи. Пока пришли наши мужчины с копьями. Они сказали: «Не бойся», но я всё равно боялась. Потом у меня забрали сыночка, он так и не проснулся. И тогда я услышала, как ты сказал: «Дайте ей хлеба...»
— Не плачь, Ахиноам. Что совершилось, того не вернёшь. Ты молода. Ты должна жить и родить много детей. Как думаешь, я прав?
Она помотала головой отрицательно, и длинные, спиралью закрученные смоляные пряди закачались у бледно-смуглых щёк. Однако она сказала:
— Да, ты прав, господин.
— В этом шатре, кроме меня, спят ещё три человека. Но если ты войдёшь в него, они сюда не вернутся. Ты останешься здесь?
— Да, я останусь с тобой, Добид, царь мой.
— Почему ты сказала «царь»? — вздрогнул Добид.
— У тебя золотые волосы. Золото на голове бывает у царей, — с наивной лестью прошептала жертва бедуинского набега.
Так Ахиноам стала женой Добида. И скоро он узнал, что она носит его дитя.
В месяц бурных ветров, когда стонали в горах деревья, скитальцы жили спокойнее обычного. Они надеялись, что при сильных дождях, прибегавших от Великой Зелени, при камнепадах, осыпях и увеличении горных потоков, Саул воздержится от преследования. Месяц бурных ветров принёс песчаную бурю из Синайской пустыни. А затем наступили месяцы произростания и зрелого колоса.
Преодолевая невзгоды, нехватку еды и находясь в постоянной тревоге, Добид со своими людьми передвигался по скалистым горам. Он не рассчитывал на милость Саула, на его обещание прекратить охоту за ним. Добид знал: даже если царь решится забыть о нём, его окружение не позволило бы этому случиться.
3
По сути дела весь Эшраэль выжидал, чем кончится заочное соперничество двух помазанных на царство избранников бога Ягбе.
Однажды гонцы от зифеев, эшраэлитского племени, обитавшего вблизи горной гряды, явились в лагерь Саула. Обтрёпанные, в запылённых грубых одеждах, они сказали караульным:
— Пустите нас к царю, у нас есть что ему сказать.
Из царского шатра вышел Бецер, возмужавший, отрастивший плотную небольшую бороду, одетый в белый наголовник и коричневую тунику. Он был без панциря, с мечом у правого бедра.
— О чём вы хотите говорить с царём? — спросил слуга-оруженосец. Он хмуро посматривал на зифеев. Их поведение казалось ему дерзким.
Один из трёх коренастых, дурно произносящих зифеев (они были из колена Шимонова) требовательно пояснил:
— Если царь накажет своих воинов, обидевших девушек из Ешимона, мы укажем, где прячется его враг.
Бецер нахмурился сильнее, произнёс какое-то невнятное ругательство и ушёл в шатёр. Там он передал дерзкие слова зифеев Саулу.
Царь сидел на раскладном стуле и разговаривал с Абениром, который, услышав сказанное Бецером, свирепо засопел.
— Может быть, их сразу повесить? — предложил двоюродный брат и главный полководец эшраэльского царя.
— Они одичали здесь, в пустынных дебрях, и больше похожи на медведей, чем на людей ибрим. Но я хочу спросить, что они знают про место нахождения бетлехемца. — Саул вышел к зифеям, сопровождаемый братом и оруженосцем.
Увидев грозное лицо и огромную фигуру царя, трое гонцов опустились на колени и наперебой загалдели:
— Прикажи отлупить их палками, господин... Это что же получается, твои люди ведут себя не лучше амаликцев или необрезанных пелиштимцев... Зачем тогда ставили нам царя, если его войско нас обижает...
Абенир потемнел от ярости. Он поднял руку и хотел крикнуть: «Взять их!» Но Саул двусмысленно усмехнулся. Ему почему-то нравилось простодушие этих неотёсанных горцев.
— Говорите толком, что у вас стряслось. А то я ничего не пойму, — проговорил царь и важно насупился. — Встаньте. Давай ты, плосконосый, выкладывай один. Остальным заткнуться.
— Два грабителя из сотни, у которой копья с железными остриями, сперва забрали из нашей отары барана... — начал самый старший по виду зифей с перебитым носом.
— Стой-ка, сын греха! А разве люди ибрим не должны кормить воинов царя Эшраэля, когда они выступили в поход? — вмешался Абенир. — Да за такую жалобу на своих лучших копейщиков другой владыка повесил бы вас на ближних деревьях. Только наш господин и царь снисходит выслушивать всякого дурака и грубияна, чтобы не свершилась несправедливость.