По приказанию Шамтагума его воины поднялись на крепостную стену, куда горожане уже втаскивали приготовленные для подобного случая тяжёлые глыбы известняка. Стрелки с тугими и хеттскими луками спрятались за укрытиями на стене. Выглядывая, они посылали меткие стрелы в густую толпу галдящих и гудящих в трубы эшраэлитов.
На безопасном расстоянии от города, куда не долетали стрелы и камни, воины Саула расставляли шатры. Необычайно шумное и разгульное поведение эшраэлитов вызывало удивление осаждённых шобцев.
Город, как правило ещё безмолвный в столь ранний час, теперь был полон гула встревоженной толпы. Всюду взад и вперёд ходили воины с кувшинами, мешками и бараньими тушами — двухтысячному войску готовили пищу.
Во дворах пылали костры и озаряли колеблющимся красным светом плоские крыши, куда забрались семьи испуганных жителей. Слышались взволнованные женские голоса. Откуда-то доносились горестные причитания: видимо, по погибшим на стене от эшраэльских стрел. Плакали маленькие дети. Лаяли возбуждённые происходящим собаки. В птичниках скрипели гуси и кудахтали куры.
С городских стен шобцы наблюдали, как воины Саула вырубают окрестные масличные рощи, акации и орешник. Звуки труб, рогов, бубнов и барабанов не стихали ни на мгновение.
Казалось, всем осаждавшим Шобу эшраэлитам был отдан приказ беспрестанно кричать, петь, восклицать и стучать. Временами те, кто уставал, замолкали, раскручивая ремни пращей. Тучи камней снова и снова летели в защитников города, нередко находя свою жертву.
Несколько раз эшраэлиты собирались шумным скопищем, несущим осадные лестницы и тараны — окованные бронзой брёвна. С ритмичным завыванием они раскачивали эти тараны и будто бы приступали к началу штурма. Но затем, создав среди защитников панику и готовность к отчаянному сопротивлению, пятились от стен и отходили к своему лагерю.
Странное поведение многочисленных и буйных врагов озадачивало придворных и самого Шамтагума.
— Что с нашими отрядами, направившимися к югу? Почему Гамитбаал не шлёт гонца? — не уходя со смотровой площадки северной башни, раздражённо вопрошал своих соратником царь.
— Я бы никогда не сказал тех горьких слов, которые рвутся из моего сердца, — обратился к Шамтагуму визирь Адонишет, от тревожного ожидания побледневший и снявший с бритого подбородка бороду на крючках. — Митанниец Гамитбаал либо сам попал в ловушку эшраэлитов и разгромлен ими, либо узнал о том, что Саул обошёл город и напал с севера. Устрашившие), врагов, неверный полководец мог увести войско в сторону от Шобы и ждёт окончания осады.
— Я полон любви к моему царю и тоже не хотел бы его огорчать, — присоединился к Адонишету другой вельможа, желтолицый длиннобородый Абу-Албон, арабит из пределом халдейских, всегда завидовавший митаннийцу. — Только крайняя необходимость заставляет меня говорить прямо. Мы все любим своего царя и нашу Шобу. Однако неизвестно, выдержим ли мы, когда злобные и многочисленные враги полезут на городские стены. Тем более что Гамитбаал увёл полторы тысячи отборных воинов. Он, конечно, предал тебя, мой господин. Если мы сейчас начнём биться с этим Саулом, Шаблом, Шауэлем или... как там его, немытого землепашца... это будет вернейший путь к погибели. Мы и царство сгубим, и сами будем перебиты. Надо как можно скорее начать переговоры с эшраэльским царём Может быть, он согласится на богатый выкуп и, получив его, оставит пределы нашего царства?
— Нет, Абу-Албон, переговоры нас не спасут, — с грустью возразил Шамтагум. — Я слышал, эшраэлитов не удовлетворяет ни добыча, ни предложение самого богатого выкупа. Об этом мне рассказали послы из Сидона. Им сообщают про войны Саула усердные соглядатаи. Люди ибрим сулят нам пощаду в случае, если мы откроем перед ними ворота. Но лишь только они войдут в город, обещания и договорённости будут забыты. Мы все станем жертвой их безжалостного закона. Они вырежут население, потому ни никогда не берут пленных. Но где же Гамитбаал? Почему он не даёт о себе знать?
— Измена! Он предатель! — злобно воскликнул Абу-Албон. — Позволь, мой господин, я всё-таки попробую договориться с Саулом от имени твоего величия...
— Бесполезно. Возьмите оружие и ступайте на стены отражать врагов. Либо мы отстоим город, либо погибнем в бою, как подобает воинам. К тому же я не хочу видеть, как зарежут моих жён и детей. Если это случится, то лишь тогда, когда сам я буду мёртв.
Выслушав безнадёжные и мужественные слова Шамтагума, вельможи молча поклонились.
— Не пойму только одного, — сказал царю визирь Адонишет, — зачем тысячные толпы эшраэлитов продолжают вопить, гудеть и стучать? Неужели они хотят нас запугать таким образом и вынудить подчиниться? Ведь даже ночью у них в лагере и поблизости от стен города не прекращается шум.