Завершая разговор о великих познаниях Соломона в мистике, хочется отметить, что время от времени оживающая версия, что знаменитый перстень-талисман Александра Сергеевича Пушкина якобы принадлежал самому царю Соломону, который был подарен им царице Савской, а она передала его своему сыну Менелику, не выдерживает критики.
Конечно, заманчиво представить Пушкина прямым потомком Соломона и утверждать, что через перстень к собственному поэтическому дару великому русскому поэту передавался и поэтический дар автора «Песни песней», но, увы… этому нет абсолютно никаких подтверждений. Напротив, история перстня с «таинственной» надписью на иврите, который Елизавета Воронцова подарила Пушкину, веря, что на его сердоликовом камне выбита какая-то каббалистическая печать, хорошо известна. Пушкин, будучи человеком суеверным, и в самом деле верил, что этот перстень подстегивает его вдохновение, и постоянно носил его на большом пальце, что было крайне неудобно.
После кончины поэта перстень попал к Василию Андреевичу Жуковскому, а сын последнего передал его Ивану Сергеевичу Тургеневу, который и попросил отца российской гебраистики Даниила Хвольсона перевести ему выбитую на камне надпись. Как оказалось, надпись гласила «Симха, сын старца рабби Иосифа, да будет благословенна его память», то есть перстень был самой обычной купеческой печатью и, судя по ее форме, был приобретен Воронцовой у местных караимов — адептов еврейской секты, отвергающих Устную Тору (Талмуд).
Есть, правда, версия, что стихотворения «Храни меня, мой талисман» и «Талисман» Пушкин посвятил другому своему «каббалистическому» кольцу — тому самому, которое он на смертном одре подарил Владимиру Далю, но и эта версия опять-таки построена на песке.
Как бы то ни было, Рамбам, вероятно, был прав, когда утверждал, что под «мудростью» Соломона следует понимать его глубокие познания в мистике и философии. Но народ-то судил о мудрости царя прежде всего по его способности вершить справедливый суд и прозорливости его внешней и внутренней политики. И не случайно текст Библии уделяет так много внимания этой стороне его деятельности.
Глава седьмая
СУД ДА ДЕЛО
Судопроизводство испокон веков считалось у евреев одной из важнейших сфер жизни. Со времен Моисея лидер нации был одновременно и судьей; значительная часть «Пятикнижия» представляет собой изложение тех или иных законов уголовного, гражданского и семейного права и вновь и вновь в той или иной форме провозглашает идею, что справедливый суд представляет собой основу жизнеспособности любого общества и государства. И наоборот: общество, в котором суд вершится не по правде, где процветают произвол и коррупция, неминуемо обречено на вымирание. «Не искривляй суда, не лицеприятствуй, не бери мзды, ибо мзда ослепляет глаза мудрых и извращает слова праведников. К справедливости, справедливости стремись, дабы был ты жив и овладел землей, которую Бог, Бог твой дает тебе!» (Втор. 16:19–20) — говорится в предсмертной речи пророка Моисея.
Отсюда понятно, почему подлинным мерилом мудрости Соломона становятся для народа принимаемые им судебные решения, и почти треть всех легенд о Соломоне так или иначе рассказывает о том или ином судебном прецеденте.
В качестве примера мудрого судебного решения Соломона Библия приводит широко известную историю о двух иерусалимских блудницах, пришедших к царю с просьбой разрешить их спор о ребенке. Рассказ этот следует сразу после упоминания о возвращении Соломона в Иерусалим из Гаваона, то есть после явленного ему Откровения.
Надо заметить, что проститутка обозначается в иврите словом «зона», что в буквальном переводе означает «насыщающая» и, в принципе, может употребляться и в значении «трактирщица». Видимо, все дело в том, что в древности содержательницы постоялых дворов оказывали своим клиентам и интимные услуги (то есть утоляли и сексуальный голод), и таким образом два этих понятия тесно переплелись между собой. Судя по «Притчам» самого Соломона, в современном ему Иерусалиме представительниц древнейшей профессии (или трактирщиц) хватало, так что удивляться их приходу в царский суд особенно не стоит.
«И сказала одна женщина: о, господин мой! я и эта женщина живем в одном доме; и родила я при ней в этом доме. На третий день после того, как я родила, родила и эта женщина; и были мы вместе, и в доме никого постороннего с нами не было; только мы две были в доме…» (3 Цар. 3:17–18).