План Мюфлие был довольно остроумен. За неимением воды, он хотел спрыснуть спящего вином, надеясь этим пробудить пьяницу.
И он, действительно, брызнул вином в лицо Кониглю.
Эффект не заставил себя долго ждать.
Кониглю зевнул, затем слабым голосом простонал:
— Пить!
Разве можно отказать другу в первой просьбе, с которой он к вам обращается, особенно, если вы так долго считали его навсегда погибшим?
Мюфлие сходил еще за двумя бутылками. Надо было вдвоем распить их. Иначе можно было обидеть друга.
Осушив вино, оба приятеля пристально взглянули друг на друга. Кониглю узнал Мюфлие.
Слезы радости брызнули из глаз.
— Мюфлие!
— Кониглю!
И они упали друг другу в объятия.
Бедный Дьюлу! Ты был забыт!
А Жак?!
16
ПРИГОВОР
Теперь нам следует вернуться назад, к последнему заседанию присяжных, на котором решилась участь Жака.
Положение молодого человека было ужасно. Хладнокровие снова вернулось к нему, и он мог теперь спокойно оценить сложившееся положение.
Он как бы со стороны взглянул на себя и пришел к печальному выводу, что суду невозможно было предъявить никакого обстоятельства, которое говорило бы в его пользу.
Гонения, которым подвергался он в разных мастерских, где приходилось ему работать, невероятный случай, который вывел его из небытия, наделив титулом графа, вовсе ему не принадлежащим, в чем он и сам теперь был уверен, наконец, пагубная страсть, бросившая его в объятия известной куртизанки — все это лишало его того сочувствия, которое вначале вызывали его симпатичная наружность и честный, открытый взгляд.
Однако же зная, что единственной ошибкой его была любовь к падшей женщине, ошибкой, совершенной в минуту безумия вследствие несчастного стечения обстоятельств, наконец, сознавая себя невиновным во всех преступлениях, в которых его обвиняли, Жак по простоте душевной думал сначала, что истина восторжествует и что ему удастся открыть глаза даже самым предубежденным против него. Но после первых же бесед с адвокатом, который взялся защищать его, Жак был жестоко разочарован.
Защитник этот был одним из известнейших юристов и только по просьбе маркизы де Фаверей, делавшей это для Полины, он согласился своим талантом и популярностью содействовать спасению Жака.
Даже этот человек, взявшийся за почти безнадежное дело оправдать Жака, даже он с самого начала весьма недоверчиво отнесся к объяснениям своего клиента и наконец прямо заявил ему, что план его защиты никуда не годится и что если он будет настаивать на нем, то лишится снисхождения суда.
— Но ведь я говорю правду,— возражал Жак.
Адвокат в досаде кусал губы. Его оскорбил подобный ответ Жака, который он приписывал недостатку доверия к себе со стороны клиента. И он, конечно, отказался бы от защиты, если бы не боялся этим вооружить против себя маркизу де Фаверей и, в особенности, самого маркиза.
Тогда он попытался прибегнуть к другому средству, чтобы добиться откровенности клиента. Делая вид, что верит его рассказу, на самом же деле считая его чистейшим вымыслом, он с завидным терпением предлагал подсудимому одно за другим опровержения мотивов преступления, которые, очевидно, будут выдвигаться президентом суда и государственным прокурором.
Жак в ответ настаивал на своей невиновности. Чем мог он доказать ее? Он приходил в отчаяние.
Тогда адвокат начал утешать своего клиента и вселять в его сердце надежду на благополучный исход дела. Мало-помалу он начинал принимать участие в молодом человеке, горячность, наивность и чуть ли не ребяческие выходки которого невольно заставляли верить в его искренность, что просто сбивало с толку знаменитого защитника. Но было одно обстоятельство, которое вопреки возраставшей симпатии к подсудимому, заставляло адвоката возвращаться к своим прежним сомнениям.
Отчего Жак отказывался объяснить, как провел он те несколько часов, которые предшествовали преступлению?
На этом-то пункте сосредоточено было все внимание защитника. В этом заключалась для него завязка дела и, надо сознаться, адвокат, в силу упорного молчания подсудимого, был убежден, что это недостающее звено, если только удастся вырвать его у Жака, будет очевидным доказательством его невиновности.
Да, истина, какова бы она ни была, все же лучше неизвестности! Тут же был какой-то пробел, неизбежным следствием которого могла быть гибель молодого человека. Какого успеха можно было ждать от защиты, построенной на таких шатких доводах? Адвокат не скрывал, что единственным результатом защиты могло быть только смягчение наказания. Думать же об оправдании было безумием.
Он просил Жака раскрыть перед ним свое сердце.
Молодой человек долго не соглашался на это, считая преступлением выдать сокровенную тайну своей души.
Но адвокат ловко вел свое дело. Он стал перебирать всевозможные версии, которые могли дать логическое объяснение странному отказу Жака отвечать на этот вопрос.
Возможно, молодой человек в это время встречался с убийцами? Тогда этот факт сильно усложняет его положение.
Но Жак с негодованием отверг подобное предположение.
— В таком случае, — сказал адвокат,— вы боитесь, вероятно, признанием своим скомпрометировать кого-нибудь. Какую-нибудь женщину, быть может, замужнюю, проступок которой таким образом может дойти до сведения мужа!
— Оставьте! Оставьте меня в покое!— в отчаянии твердил несчастный, чувствуя, что тайна его висит на волоске.
— Или, быть может, речь идет о молодой девушке, честной, невинной, которая в тот вечер имела неосторожность… Говорите смело и открыто.
Адвокат — тот же духовник.
Жак был побежден.
Взяв с защитника клятву, которую тот охотно дал ему, правда, с оговоркой, что он обязывается молчать только перед судом, Жак рассказал ему все. Он назвал имя Полины де Соссэ, рассказал, как спас он ей жизнь, как она в письме просила у него помощи и как в полночь удостоила его коротким свиданием.
— Все это очень странно,— пробормотал адвокат.— Я давно уже имею честь знать мадам де Фаверей и мадемуазель Полину де Соссе. Тут налицо опрометчивость, которую я никак не могу приписать ей. У вас это письмо?
— Нет, — отвечал Жак, — кто-то взял его у меня во время обморока. Когда я пришел в себя, письма уже не было.
Сильно заинтересованный всем этим, адвокат тотчас же отправился к маркизе де Фаверей и передал ей странный рассказ, который он только что услышал от Жака. Маркиза также усомнилась в нем. Полина была крайне осмотрительна, скромность ее была безупречна, она принадлежала к числу девушек, которых не подозревают в подобных приключениях.
— Однако же я все-таки спрошу ее, — добавила маркиза. — Ведь речь идет о спасении жизни невиновного!
Можно догадаться, что отвечала Полина. Ранее Жак вполне мог рассчитывать на ее симпатию. Но ведь они с Люси сами видели в ту ночь, как он в нескольких шагах от их дома поджидал другую женщину, а теперь впутал ее в приключение, в котором она не принимала ни малейшего участия, — это было в высшей степени неделикатно и даже бесчестно.
Маркиза не ошиблась: девушка не имела отношения к ночному свиданию.
Наивная ревность всегда искренна. Люси подтвердила слова Полины. Ни та, ни другая никогда не лгали.
Адвокат ушел от маркизы в полном убеждении, что имеет дело с самым закоренелым преступником.
Узнав об ответе Полины, Жак впал в мрачное отчаяние.
И там подозревали его, и там считали его бесчестным лгуном! И кто же? Единственное существо в мире, участие которого могло бы утешить, ободрить, вдохнуть в него силу и мужество вынести ужасные испытания, ожидавшие его впереди!
— Не защищайте меня, сударь, — сказал он адвокату, — дайте мне умереть!
Защитник ждал от подсудимого протеста, клятвенных уверений в своей искренности, обвинений Полины во лжи и т. п.
Ничего этого не было. Он принял последний удар с какой-то отчаянной решимостью.
Юрист почувствовал сострадание к своему клиенту и в первый раз, быть может, поверил, что подсудимый говорил правду.