— Мошенник ты, Ванюха! — закричала Мавра Саввишна, — Забыл мою хлеб-соль?!
Бурмистров между тем схватил ружье Сидорова. Последний притворился, будто старается удержать ружье всеми силами, и тихо шептал Бурмистрову:
— Дай мне тычка, а ружье-то отними!
Другие крестьяне хотели броситься к Сидорову на помощь, но отец Павел остановил их, закричав:
— Грешно, дети, грешно пятерым нападать на одного!
Бурмистров для вида толкнул своего противника и вырвал у него ружье.
— Ой, мои батюшки! — закричал Сидоров, упав на пол. — Экий медведь какой, никак мне ребро переломил!
Лысков задрожал от злости и закричал крестьянам:
— Стреляйте! Я ответчик!
Крестьяне, исполняя приказ господина, прицелились в Бурмистрова.
— Застрелите, дети, тогда и меня! — сказал отец Павел, встав возле Василия.
Все ружья опустились.
Бурмистров, прицелясь в Лыскова, сказал:
— Ты хотел меня застрелить, как разбойник, а против разбойников, по закону, позволено защищаться. Сейчас уйди отсюда, а не то выстрелю.
— Хорошо! — воскликнул Лысков, задыхаясь от злобы. — Я уйду, только сегодня же пошлю челобитную к царевне Софье Алексеевне.
— Да уж поздно, хамово поколение, поздно, семя крапивное! — закричала Мавра Саввишна, которая вместе со старухой Смирновой старалась привести в чувство упавшую в обморок Наталью. — Я уже с племянником сама написала на тебя сегодня челобитную батюшке царю Петру Алексеевичу!
— Очень рад, — сказал Лысков. — Пусть нас царь рассудит.
— Племянник-то мне растолковал, что ты в моем поместье не владелец и что Ласточкино Гнездо мое!
— Не рассказывай всего этому плуту, тетушка. Убирайся вон! Чего ты еще дожидаешься?
— Уйду, сейчас уйду, дай только слово сказать. Ты ведь, святой отец, хозяин этого дома. Если укрываешь у себя мою холопку, так и отвечать должен за нее, если она убежит. Тогда я за тебя примусь. Не забудь этого. Прощай! Авось скоро увидимся. Пойдемте, мошенники! — закричал Лысков крестьянам. — Я с вами дома разделаюсь! Пятеро не могли с одним сладить!
— Если хочешь, тетушка, то прикажи твоим крестьянам остаться здесь, — сказал Василий. — Лысков не помещик их; он завладел твоим имением не по закону, а самовольно. Ты — настоящая помещица.
— Коли так, — воскликнула Мавра Саввишна, посадив пришедшую в чувство Наталью на скамью, — то я вам всем приказываю не уходить отсюда!
— Слушаем, матушка! — сказали в один голос обрадованные крестьяне.
— Кормилица ты наша! — прибавил Сидоров; бросаясь к Мавре Саввишне. — Дай поцеловать твою ручку! Опять ты наша госпожа! Слава тебе, Господи!
— Врешь ты, разбойник! — закричал Лысков. — Я ваш господин! Осмельтесь не пойти со мною: до полусмерти всех велю батогами запороть.
— Не прикажешь ли, матушка Мавра Саввишна, самого его образумить и проводить отсюда? — спросил Сидоров, сжав кулаки.
— Вон его толкай, Ванюха! — закричала Мавра Саввишна. — Живет, мошенник, в моем доме да еще над моими крестьянами смеет издеваться! Вон его!
— Ребята, не отставай! — закричал Сидоров, выталкивая Лыскова в шею из горницы. — Проводим его милость за ворота, ведь госпожа приказала!
— Прибавь ему, Ванюха, прибавь! — кричала Мавра Саввишна.
Крестьяне, вытолкав Лыскова за ворота, возвратились в горницу и спросили помещицу: что им еще делать?
— Пусть они покуда останутся у меня в доме, — сказал отец Павел, — да не велишь ли им, Мавра Саввишна, помочь моей работнице? Она пошла в огород грядки полоть.
— Слышите, ребята? Ступайте грядки полоть да смотрите: не пускайте козла в огород. Если Лысков сюда воротится, так опять его в шею!
— Слушаемся, матушка! — сказали крестьяне и вышли из горницы.
— Ну, племянник, — сказала Мавра Саввишна, — потешили мы себя: вытолкали мошенника. Только что-то будет с нами? Ведь разбойник на всех нас нажалуется царевне Софье Алексеевне!
— Пусть его жалуется. Твоя челобитная прежде придет к царю Петру Алексеевичу.
— Разве он за нас заступится, а не то — беда: все пропадем!
— И, полно, тетушка! Правому нечего бояться. Я теперь же поеду в село Преображенское и ударю челом царю.
— Да, да, поезжай скорее, пока нас всех еще не перехватали да не заковали.
V
Солнце поднялось уже до половины из-за отдаленного бора, когда Бурмистров подъехал к Преображенскому с челобитной своей тетки. При въезде в село он услышал оклик часового: «Кто идет?» — и остановил свою лошадь.