Вот и последняя дверь в палату Грановитую. Распахнулась дверь тяжелая, а за нею словно риза золотой парчи развернулась: все стены сверху донизу в красках, все в позолоте. Пророки, святые угодники, великие князья, государи московские, а над всеми, под сводами, Сам Бог Саваоф с воинством ангельским.
Дверь Грановитой палаты
Сколько раз ни бывала в Грановитой Федосьюшка, всякий раз она невольно на пороге задержится, глазами всю палату окинет. Загляделась и теперь на ангелов, золотые крылья по синему своду раскинувших, а сестрицы ее к себе уже кличут:
— Скорей, Федосьюшка! Сюда к нам иди! Вместе в окошко поглядим.
Поспешила царевна к сестрицам. Наскоро со всеми поздоровавшись, вместе с ними к слюдяной оконнице прильнула. Через слюду, цветами и травами расписанную, все, что на площади, словно через запотелое стекло, виднеется, и мамушки еще тафтяные занавесочки сдвинуть прилаживают.
— Негоже, коли вас, царевен, народ с площади разглядит.
— Брось, мамушка, не дадим задергивать.
И Марьюшка с Катеринушкой с двух сторон занавесочку ухватили.
Отступилась мамушка.
— Словно птицы, из клетки выпущенные, наши царевны в окна забились, — одна мама другой шепчет.
— Народ-то на площади! Гляньте, сестрицы, за окошком так и чернеет, — говорит Марьюшка.
— Бояре словно золотые стоят! — перебила сестру Катеринушка.
— Сестрицы-голубушки, на крайнего молодого боярина поглядите. Ну и пригож!
Расщебетались, словно птицы, царевны, не заметили, как сестрицы старшие в Грановитую вошли. Все разом к дверям обернулись, когда их боярыни оповестили про то, что сестрицы идут. Низко, в пояс, младшие старшим поклонились, а потом все опять у окошек стали. Пять Алексеевн в Грановитой сошлись. Шестой не хватает. Марфа-именинница у себя в покоях осталась. Недосуг ей: вечером она гостей к себе ждет. Всех сестриц, теток всех царевна к себе позвала. Принимать гостей нужно ей приготовиться, а главное — негоже имениннице, чтобы до обедни ее поздравляли.
За сестрицами тетки-царевны пожаловали.
Ирина Михайловна, старый порядок во всем соблюдая, и близко к окошку не подошла. Поодаль села, но тотчас же зрительную трубку на площадь навела. Татьяна с Анной Михайловной у самого окошка пристроились. Присесть не успели, как обе, словно сговорившись, ухватились за шнуры занавесные.
— Позадернуть бы малость. Как бы нас, царевен, спаси бог, с площади не увидали!
И только они это сказали, на колокольне Ивана Великого в царь-колокол, весом на семь тысяч пудов, ударили. Затряслись оконницы от звона богатырского, вздрогнули царевны, шнурочек из рук выпустили и сами того не заметили.
Гулом загудели все кремлевские и московские колокола.
— Крестный ход тронулся! — пронеслось по Грановитой.
Вплотную царевны к окошкам придвинулись. Ирина Михайловна трубку зрительную, в рукоятке посоха вставленную, к глазам приблизила.
— Царица идет! — оповестила на всю Грановитую казначея-боярыня.
Пришлось опять от окошек оторваться.
Царицу все, стоя, низкими поклонами встретили.
Припоздала Наталья Кирилловна. С царевичем Петром, наряжая его, замешкалась, а потом перед самым выходом царевичу Ивану вдруг занедужилось. За руки его мамы едва до Грановитой довели.
Торопливо отвечая поклонами на низкие, чуть не до земли, поклоны, проходит царица к своему окошку.
— Сестрица Федосьюшка, к нам сюда пожалуй, — на всю Грановитую закричал царевич Петр.
Унимать его некогда: царь с наследником уже на площади перед патриархом стоят.
Золотятся хоругви, возносясь к безоблачному небу, сверкают алмазы на Мономаховой шапке Алексея Михайловича, переливаются на одежде его сребротканой каменья самоцветные. Вот патриарх высоко обеими руками для благословенья крест поднимает.
Принадлежности царской одежды XVII века
— Иди! Уж иди, Федосьюшка!
Почти вытолкнули младшую сестрицу царевны. Все знают Петрушеньку: не угомонится, пока по его не сделают. Усадили между двумя братцами Федосьюшку. Колокола замолкли. Патриарх царя и царевича приветствует. Духовенство, бояре царю кланяются.