— Ой, прости, государыня царевна! — первая Маринка опомнилась. — От Пелагейки злющей житья нет. Заступись, Федосья Алексеевна.
— Маринку, сделай милость, уйми, государыня царевна, — визжит Пелагейка.
— Дорогу царевне! — прикрикнула на них Дарья Силишна. — Не задерживайте. К государыне царице поспешаем.
И, низко склонив рогатую кику пред царицыной верховой боярыней, которой черед нынче к государыне с докладом идти, сказала:
— Государыня царевна Федосья Алексеевна бьет челом государыне царице Наталье Кирилловне дозволить ей, царевне, предстать пред царские очи пресветлые.
Наталья Кирилловна в ту пору у годовалой своей младшей дочери Федорушки сидела. Туда к ней и двухлетнюю царевну Натальюшку мама в повозочке катальной привезла.
Пошла в детский покой Федосьюшка, а царица подняла голову, склоненную над колыбелью, червчатым бархатом обитою, и говорит:
— Нынче Федорушка у нас, слава Богу, веселее стала. Зубок у нее прорезался.
И от светлой улыбки лицо государыни еще краше сделалось.
А маленькая Натальюшка, завидев Федосьюшку, сестрину любимую, к ней так потянулась, что не подхвати ее мама — вывалилась бы из своей повозочки царевна.
— Не зашиблась ли? — обеспокоилась Федосьюшка. А Наталья Кирилловна:
— Видишь, как люба ты ей. Уж не откажи, сделай милость, позабавь сестрицу.
— По делу я к тебе, государыня-матушка, — начала было Федосьюшка, но дальше слова молвить не успела.
Словно вихрем распахнуло двери, и в горницу вбежал кудрявый черноглазый мальчик в атласном красном кафтанчике, а за ним вдогонку запыхавшаяся мама и две боярыни.
— Матушка! — задыхаясь от бега и волнения, бросился царевич к матери. — Они сказывают, что я завтра в колымаге поеду! Не хочу в колымаге! В золотой карете, что мне Сергеич подарил, поеду и на лошадках пигмейных.
Мальчик, прильнув к матери, гневно сверкавшими глазами поглядывал на смущенных боярынь.
— Пытали мы всячески уговаривать царевича, — оправдывалась мама. — Не слушает.
— Палочки барабанные, почитай, все переломал, — вставила одна из боярынь.
— Кубарики по горнице расшвырял… Лошадку катальную опрокинул, — добавила другая.
Игрушка времен Алексея Михайловича
Игрушка времен Алексея Михайловича
— В золоченой каретке на пигмейных лошадках поеду! — упрямо повторил мальчик.
— А ты, государыня, про колымагу сказывала, — вставила мама. — Скажи сама ему, государыня. Нам он не верит.
Обхватила Наталья Кирилловна обеими руками сынка любимого, в глаза ему заглянула, кудри рукой со лба отвела и тихо, ласково молвила:
— В золоченой карете на пигмейных лошадках ты, Петрушенька, осенью в обитель поедешь. Тогда и батюшка государь с нами богомольным походом пойдет.
— Нынче хочу в золоченой карете! — вырываясь из рук, закричал мальчик.
Но Наталья Кирилловна удержала его.
— Скучно мне без тебя ехать будет, сынок мой любимый. Путь долгим покажется. Посиди уж нынче со мной в колымаге, Петрушенька.
Сразу стих царевич.
— По-твоему пускай будет, матушка. Колымаги больно не люблю, а перечить тебе не хочу. Уж поеду.
— Ну, слава Тебе, Господи, обошлось! — тихонько молвила с облегчением мама боярыням и стала звать царевича обратно в его покои.
— Назад пойдем теперь, царевич-батюшка, мы тебе карлов кликнем, шутов позовем, пускай кувыркаются. В барабаны потрещим. То-то веселье у нас будет! Пойдем скорее, батюшка.
— Нет, я здесь у матушки останусь. Она шкатулочку с «Раем» покажет.
Любили дети сундучок с «Раем» разглядывать. В сундучке дерево стояло. На дереве — ангел с мечом, а по сторонам того дерева — люди и всякие звери.
— Покажи, матушка, пускай и сестрица Федосьюшка с нами поглядит, — не унимался мальчик.