Все больше и больше потеет слюда на фонарях, все тусклее свет от них.
— Еще малость поддайте, — приказала Евдокеюшка. — Париться пойду.
— И я с тобою! И я! — подхватили сестрицы.
— Ох, нет силушки, — стонет Федосьюшка. — Да чисто уже… Будет…
А мамушка к ней с опахальцем:
— Еще малость потерпела бы. К празднику моешься.
От опахальца чуть легче стало.
Евдокеюшка пошла париться. В этом деле она всегда верховодница. Потянулись за нею и сестрицы.
— Растопися, банюшка, разгорися, сыра каменка! — подпевает Марьюшка.
Мовницы не зевают. Жару и квасом, и яичным пивом поддают.
— Ох, умру, мамушка!
Уже ничего не видит и не слышит Федосьюшка. Шип докрасна разогретой каменки, визг, смех, крики — все смешалось и потонуло в молочном тумане. Белее пены мыла индийского сделалось у царевны лицо. Подхватила Дарья Силишна с мовницами Федосьюшку, под руки в предмылье ее вывела, на скамью, сверху перинки пуха лебяжьего, уложила.
— Кваску попей, — угощала она царевну. — От холодненького отойдешь.
Но Федосьюшка, не открывая глаз, только покрепче губы сжала.
Испугалась мамушка. Уж не сглазил ли кто ее хоженую? Наговорного как-нибудь не попало ли? До греха долго ли? Баенка — место опасное.
Крестит со всех четырех сторон мама Федосьюшку.
— Крест на мне, крест у меня, крест надо мною, крестом ограждаю, крестом дьявола побеждаю от стен четырех, от углов четырех. Здесь тебе, окаянный, ни чести, ни места, всегда, ныне и присно и во веки веков, аминь.
Чует Федосьюшка тревогу мамушкину и, себя перемогая, шепчет:
— Получше мне стало. От жары сомлела…
А мамушка свое твердит:
— Человеку от баенки польза одна, а от лиходея в пору оборониться надобно. Время упустишь — назад не воротишь.
Не спорит Федосьюшка. Хорошо ей, на пуху лебяжьем полеживая, сестриц поджидать. Пускай мама что хочет, то и делает. От ее теплых пухлых рук, от шепота ласкового береженьем на Федосьюшку, словно от опахальца прохладой, веет.
Одна за другой из баенки в предмылье потянулись сестрицы.
припевает, как клюква, красная, Марьюшка. Раскрасневшиеся, распаренные, все лоснящиеся царевны, одна за другой, валятся в изнеможении на лебяжьи перинки, положенные на лавки.
Полежали, отдышались и веселую возню подняли. Начала Катеринушка. Скатанным рушником в Марьюшку запустила. Та в долгу не осталась. Поднялись все сестрицы: кто за Марьюшку, а кто за Катеринушку. Залетали рушники, ширинки, пояса. Марьюшка лебяжьего пуха изголовьице у себя из-под головы выдернула, хотела им в широкую спину Евдокеюшки запустить, да промахнулась. У мамы ковш с квасом холодным из рук вышибла. Мама только ахнула, сенные девушки визг подняли, а царевнам любо. Развеселились, словно котята выспавшиеся. Наигрались, приустали и опять на перинках растянулись, о праздничном переговариваются:
— У батюшки, сказывают, мехов да парчи заготовлено!
— Царица ноне зарукавьями да ожерельями нас дарить собралась…
— А я слыхала, будто государыня тётка Ирина Михайловна все зеркала свои раздарить хочет…
— Неужто правда? Кто тебе сказывал, Марфинька? Вот хорошо, кабы подарила!
Взволновались царевны, радуются, но не до конца верят. Не первый год тетка им зеркала обещает, а как придет время расстаться с ними, решиться не может.
А зеркала у нее!
Таких, как у Ирины Михайловны, у самой царицы нет. Все в каменьях самоцветных, в оправах золотых и серебряных, с прорезью травною да цветочною. Отец с матерью, да и дед патриарх Филарет Никитич с бабкою инокинею Марфою — все красавицу царевну драгоценными зеркалами дарили. Пока молода была, любила Ирина Михайловна на красоту свою поглядеть. То у одного, то у другого зеркала, тафтяную занавесочку раздернув, подолгу царевна стаивала.
Но пришел день, когда она все зеркала сразу в один большой кованый ларец убрать приказала. Много лет схороненные зеркала те под спудом лежали, а на днях царевна их достать приказала. Выбрала шесть самых лучших и велела их почистить.
— Каждой из нас по зеркалу готовит, — объяснила Марфинька.
— Ох и наряжусь же я в праздник. Будет на что в новое зеркало поглядеть, — сказала Катеринушка.
— И я наряжусь.
— И я!