Заметалась, босыми ногами зашлепала девочка.
— В сени сбегай, Орька! Там чего не слыхать ли?
Бросилась девочка к дверям, но Федосьюшка обогнала ее. Застегивая на ходу летник, царевна первая в сени выбежала. Вдогонку за нею мама с теплой душегреей припустилась.
За слюдяными окошками еще ночь черная, а в теремах все на ногах. Хлопают двери тяжелые. Боярыни, боярышни, девушки сенные взад и вперед мечутся. В сенях холод ночной. Тускло горят фонари. Тени от мечущихся женщин по стенам трепыхаются.
Переход в теремах
— Сестрицы! Где вы, сестрицы? — кричит Федосьюшка.
Из покоев полуодетые царевны выбегают.
— Батюшке худо!
— За лекарями послано!
— Без памяти лежит, сказывают…
— Преставился! — покрывая все, пронесся по сеням отчаянный вопль.
С плачем и стоном бросились царевны к чугунной золоченой решетке, что отделяла их сени от проходов в покои царя и царевичей. Чугунная решетка, по ночному времени, на замок заперта.
— Пустите! Отоприте! Царевен пропустите!
А в ответ только тяжелые удаляющиеся шаги слышатся. Испуганная ночная стража, что ей делать не ведая, подальше от теремов отошла.
За холодный чугун еще теплыми после сна пальцами Алексеевны хватаются.
— К батюшке нас пустите! К батюшке!
А в ответ все те же шаги тяжелые, все дальше уходящие.
Подоспели к решетке мамушки с боярынями.
— Куда вы, царевны болезные! Обождите. Самим вам туда идти гоже ли? Ходами боковыми, через двор, постельным крыльцом мы пройдем. Все вам разведаем.
— Отоприте! — не помня себя, кричит Софья. Гулом по сеням голос ее прокатился.
Ухватившись обеими руками, царевна дергает прутья чугунные. Но крепок чугун и для рук ее сильных. Золоченая решетка не дрогнула.
Бледные, дрожащие, в кучку сбились все Алексеевны. Друг дружку за холодные руки хватают, обнимаются, плачут. А за решеткой вдали гудит, шумит, шевелится все громче, все зловещее.
Кто-то, не выдержав, взвизгнул, кто-то заплакал навзрыд.
С ужасом неведомым и смятением справляться дольше сил не хватило.
Тогда отвела Софья от своей шеи охватившие ее руки Федосьюшки.
— Тише, вы! — властно крикнула она, и сразу притихла толпа.
Зорким взглядом наметила царевна лицо посмышленнее.
— Боярыня Ненила Васильевна, тебе поручаю обо всем, что у батюшки содеялось, с толком и разумением дознаться и немедля о том нам, государыням, донести.
Пропала в конце сеней заторопившаяся боярыня.
За слюдяными оконницами ночь посветлела. Чадят фонари нагоревшие, холодом утренним по сеням несет.
Где-то вдали спешные шаги слышны. Кто-то кого-то позвал… Вскрикнул кто-то… Вот опять стихло, но тишина эта самых страшных звуков страшнее.
— Господи, спаси, сохрани! Пронеси беду. Спаси, Господи!
— Никак, боярыня назад идет?
От быстрого бега у тучной боярыни дух занялся.
— Патриарх у государя, — едва выговаривая слова, доносит посланная. — Два лекаря в опочивальне царской. По всему дворцу смятение великое. Царицына постельничья мне в сенях попалась… За Артамоном Сергеичем государыня послала…
— Батюшка родный, светик желанный! — заголосила Катеринушка.
— Что ты? Словно по мертвом, — оборвала ее Софья. — В церковь пойдем, сестрицы. О батюшкином здравии вместе помолимся.
Темные образные лики в озарении лампад неугасимых. Полумрак, холодок и застоявшийся дух ладана в маленькой сенной церковушке.
Жемчуг на образных окладах, на пеленах и покровах, словно слезы давних молений застывшие.
Слезы горячие, живые на щеках и шелковых одеждах царевен.
— Царь небесный, смилуйся! Скорби свыше сил не пошли. Нам, сиротинкам без матери родной, батюшку сохрани. Один он у нас.
Поднялись с колен сестрицы. Друг дружку заплаканными глазами оглядели.
— Софьюшка где же?
— Софьюшка ведает, где ей быть надобно, — так царевна Марфа сестрицам ответила. — А нам время назад в покои идти. По пути к государыням теткам зайдем.
Сказала и первая в сени вышла.
В окошки уже рассвет заглянул.
Над белыми оснеженными крышами встали золотые кресты церковные, восхожим солнышком озаренные.
Оповещая Москву про нежданную скорбь великую, в большой колокол на колокольне Успенского собора ударили.
21