Словно улей, весной пробужденный, гудит царский терем девичий. В сенях теремных кого только нет! Здесь и монахини, и боярыни приезжие, и свои, верховые, боярышни, девушки сенные, шутихи, арапки, карлихи позади всех. Стоят, у стенок прижатые. Пытали они смехотворные штуки выкидывать — никто и не глядит, не слушает никто. Не до потешников ноне.
— С челобитьем к которой царевне идти, ума не приложу, — волнуется одна из приезжих боярынь.
— Шестеро царевен ме́ньших да три бо́льших. Любую выбирай, — советует ей соседка.
— А ты к которой?
— К Марфе Алексеевне пойду. В силе она, с Софьей Алексеевной дружит царевна.
— И мне к ней не пойти ли?
— Придумала! К Марфе Алексеевне пробраться — по дороге накланяешься. К ней все бросились. У Евдокеи Алексеевны удачи попытай.
— А милостива ли царевна?
— Все они милостивы. На радостях, что сами в силу вошли — всем все обещают.
— Боярыня Троекурова, тебе государыня царевна Евдокея Алексеевна, к твоему молению снисходя, пред очи свои государские предстать повелела, — на все сени выкликнула верховая боярыня.
Сгибаясь под тяжестью большого наряда, челобитье перед собою выставив, заторопилась к уже распахнутым дверям Троекурова. Навстречу ей, из тех же дверей, отпущенная царевной, боярыня выплыла.
— На челобитье-то что тебе сказано?
— Сделают либо нет по прошению?
— Что царевна-то обещала?
Окружили боярыни со всех сторон челобитчицу. Кому и что отвечать, не знает она.
— Челобитье про что подавала?
Забыла оторопевшая от приема и оглушенная расспросами боярыня наказы мужнины: «Про то, что в челобитье сказано, до времени никому словечком не обмолвись».
Забыла и бухнула:
— За мужа просила. В Лаишев-город на воеводство больно охота ему.
— Что ты? Что ты? — не своим голосом закричала на нее все время молчавшая боярыня. — Да в Лаишеве у меня племянник родной на воеводстве сидит!
Перепугалась челобитчица. Видит, сболтнула лишнее. Поправиться захотела:
— Оговорилась я. В Калугу просила.
— В Калугу! Калуга вчера царевной Марфой Алексеевной мужу моему обещана!..
— Обещана? Ну уж нет, не поверю! — налетела на спорщиц еще боярыня. — В Калуге у меня брат родной крепко сидит.
— Придумала тоже! Ловко! — раздались кругом негодующие возгласы. — На живых людей садиться…
— У нас тоже заступа есть!
— Да я царевне такого про тебя наскажу…
— И я не поддамся! Ты свое — я свое. Чья еще возьмет-то!
Расходились боярыни. Расшумелись.
Верховые спорщиц унимать пытали, те их не послушали. Шум, гам поднялся, что дальше, то — больше.
— О чем это вы? Словно на торгу, в царском тереме раскричались!
Не заметил никто, как Софья-царевна в сени вошла. В чугунной решетке, что девичьи терема от проходов в покои царские отгораживала, она теперь дверь всегда, когда хотела, сама своим ключом отмыкала.
Сразу примолкли боярыни. А Софья им:
— Пускай мне которая-нибудь, что содеялось, скажет. — И указала на ту, что краснее всех от перебранки стояла. Объяснила, как сумела, боярыня, из-за чего у них спор и шум вышел. Молча ее царевна выслушала. Стояли все перед нею примолкшие, чего ожидать, не зная. Кончила боярыня, а царевна головой покачала, помолчала малость, а потом и говорит:
— Царя-батюшку недавно мы схоронили, царь-братец от болезни тяжкой еще не оправился. Государские дела в расстройстве. В такое время гоже ли подданным своими делами государские умы отягчать? Повремените малость. Вот разберемся, и каждый от царя, по заслугам его, взыскан будет. Так и мужей своих оповестите.
Кивнула головой и, спокойная, величавая, к себе в терем прошла.
А вечером явилась, нежданная, к Евдокеюшке и приказала всех сестриц поскорее собрать.
Когда же собрались царевны, увела их в опочивальню, двери плотно заперла и строго-настрого заказала им всем, кроме одной Марфиньки, челобитные принимать.
— Уменье с людьми надобно, а у вас его нет. Под замком уму-разуму мудрено научиться. Обождите, надобно к свободе еще попривыкнуть.
— Да мы и сами не рады. Замучили нас боярыни, надоели, — оправдывалась Катеринушка.
— Дозволь, сестрица, нам нынче твою бахарку сказки сказывать кликнуть. У тебя она без дела сидит, а для нас забава, — попросила Софью Марьюшка.
— Звала я сестриц к себе посидеть. Шутих да дурок своих отпустишь ли, Софьюшка? Потешниц что больше, то веселее. Сама не удосужишься ли с нами вечерок посидеть? — пригласила сестрицу Евдокеюшка.