– Ах! – всплеснув руками, Зорба развязала стягивающий столу пояс, тоненький, из расшитого золотыми нитками шелка…
– Я найду себе другого возлюбленного! – томно пропела она. – Красивого, как цветущий бутон, златовласого рыцаря, благородного в мечтаньях и в деле!
Повернувшись, она неожиданно резко швырнула пояс… Лешке! Тот вздрогнул… Поймал.
– Молодец! – нагнувшись, радостно шепнул ему Феодор. – Я вижу, ты Зорбе понравился!
Юноша смущенно усмехнулся.
А танец и песнь между тем продолжались. Все быстрее выбивали ритм бубны, и цимбалы откликались серебряным звоном, и томительно‑нежно ворковала сладкозвучная цитра.
Уходи, уходи! –
Зорба извивалась в танце, и лишенная пояса стола вилась вслед за ней, словно крылья гигантской птицы.
О, где же ты, златокудрый рыцарь?
Танцовщица подобрала подол, так, что стали видны стройные загорелые ноги, обутые в изящные сандалии из золоченых ремней.
Может, сгинул ты на Косовом поле?
Зорба неожиданно застыла, и музыка стихла, лишь песня звучала надрывом:
Может, кости твои лежат у Никеи?
Их ласкает лишь ветер…
Да песнь одинокой девы…
Девушка присела, скрючилась. Тревожно забили бубны… тихо… а потом – все громче.
О, восстань же, восстань, смелый рыцарь!
Подари же любовь своей деве!
Танцовщица резко подпрыгнула, пробежала под звон цимбал кругом, и, сбросив столу, обнаженная закрутилась, выхватив у музыканта бубен.
Народ восторженно ахнул и зааплодировал!
А Зорба кружилась, тонкобедрая, стройная, с небольшой, но изящной грудью. Наверное, немного худая – когда нагибалась, видна была каждая косточка позвоночника… Наверняка турки сочли бы ее дурнушкой – их идеал – красота пышных женщин. Но окружающие, похоже, так не считали…
– Зор‑ба! Зор‑ба! – в такт ритму скандировали они, и танцовщица, ничуть не смущаясь своей наготы, продолжала танец.
– Зор‑ба! Зор‑ба!
Лешка тоже рукоплескал вместе со всеми.
– Зор‑ба!
Оно исчезла столь же внезапно, как и появилась. Вот только что была – и нету! Лишь на миг дернулось пламя светильников… И все! И тишина… Лишь в последний раз, словно умирая, ударил бубен.
– Еще, Зор‑ба! Еще! – закричали посетители таверны.
Меж ними побежал мальчишка со снятой шапкой – собирать деньги за танец. Бросали щедро.
– Хорошо плясала, – улыбнулся Лешка. – И пела – тоже ничего себе. Конечно, не Тарья Турунен, но и не фабрика звезд. И песня такая… я бы сказал – политическая. Эх, жаль, денег мало…
Новые Лешкины знакомые переглянулись и засмеялись.
Собирающий деньги мальчишка поблагодарил поклоном и с улыбкой наклонился к юноше:
– Кажется, моя госпожа забыла у вас пояс…
Лешка встрепенулся:
– Да, вот он!
– Вы можете отнести? Или лучше мне?
Что?! Что он такое говорит?! Неужели?!
Алексей резко вскочил:
– Нет! Я! Сам! Отнесу! Скажи только – куда?
– Я вас провожу, господин.
Юноша чувствовал, как яростно забилось сердце. И слышал, как засмеялись за столиком Филимон и Феодор…
Идти долго не пришлось – вслед за мальчишкой Алексей юркнул в темноту и, обойдя таверну сзади, прошел сквозь открывшуюся в каменной ограде дверцу, маленькую, обитую ярко начищенными медными полосами, блестевшими в свете луны и звезд.
– Сюда, господин, – негромко позвал провожатый. – Во‑он по той лестнице!
Едва угадываемая в полутьме приставная лестницу вела на крытую галерею. Взобравшись, Лешка резко обернулся, почувствовав позади какое‑то легкое движение. Ага – это провожатый парнишка убрал лестницу. Ну, и черт с ним! В крайнем случае, всегда можно спрыгнуть…
– Ты здесь, мой юный почитатель? – неожиданно спросили из темноты.
– Здесь, – повернувшись, негромко отозвался юноша.
– Так что же ты там стоишь? Заходи!
– Я бы и рад. Но – куда?
В ответ лишь засмеялись. Лешка вдруг ощутил прикосновение – кто‑то взял его за руку.
– Идем! – послышался жаркий шепот.
Узкая дверь… Еле угадывалась, один бы Лешка нипочем ее не нашел… Широкое, устланное шелковым покрывалом ложе, распахнутое в звезды окно, зеленоватое пламя светильника…
– Сейчас… – Девушка – да, это была Зорба! – обернулась. – Я закрою ставни.
– Позвольте помочь!
– О, не стоит!
Танцовщица была в полупрозрачной тунике из тонкого светло‑голубого шелка, затканного изысканной золотой нитью. Кроме туники, похоже, на ней ничего больше не было… Ну, а что еще могло быть? Белья здесь еще не носили…
– Ну, вот и все… – без всяких предисловий, Зорба обняла юношу за шею и жадно поцеловала в губы.
А затем, отпрянув, сбросила тунику… Не в силах с собой совладать – а, собственно, он за тем и пришел – Лешка стиснул, прижал к себе тонкое, жаждущее любви тело и принялся покрывать поцелуями шею и грудь…
– О… – Танцовщица томно закатила глаза, нежные руки ее проникли под одежду юноши…
Миг… и оба, обнаженные, уже лежали на ложе. Ложе любви… Закусив губу, танцовщица сладострастно стонала… А затем, не давая любовнику ни секунды покоя, перевернула его на спину…
– О… – теперь уже застонал Лешка. – Что ты со мной делаешь, Зорба?
Девушка засмеялась, наклонилась, коснувшись груди юноши трепетными твердыми сосками, и, поцеловав, прошептала:
– Я хочу тебя, златокудрый рыцарь… И – я всегда привыкла добиваться того, чего хочу! Ты, надеюсь, не против?
– О, нет!
– Тогда лучше не надейся сегодня заснуть!
Они любили друг друга всю ночь, почти без перерыва, и Лешка был просто поражен необузданной страстью танцовщицы, ее пластикой и неистощимою любовною выдумкой. Приятно поражен, надо думать…
Юноша все же уснул, уже под утро, когда первые лучи солнца окрасили золотисто‑алым крыши соседних домов. Ах, как славно было лежать на мягком ложе, обнимая черноокую красавицу Зорбу – девушку необузданно страсти.
– Вот теперь – спи… – Танцовщица улыбнулась. – Нет… сначала выпей вина…
Встав, она наполнила из кувшина высокий стеклянный кубок. Поднесла к губам:
– Пей…
Лешка выпил, чувствуя, как смеживает веки тяжело навалившийся сон…
– А теперь спи… Спи, златокудрый рыцарь…
М‑м… Что же так твердо‑то? Он что, во сне упал с ложа на пол? Что ж Зорба‑то не удержала? А, она, верно, куда‑то ушла… Черт… солома какая‑то кругом. Откуда здесь солома? И солнце так светит из распахнутой настежь двери… О! Кто‑то подошел… Зорба! Нет, не Зорба… Чьи‑то грубые сапоги… О, как трещит голова! Прямо раскалывается…
Сапоги остановились прямо перед лежащим юношей. Немного постояли, а потом, с размаху, ка‑ак пнули под ребра! И еще раз! И еще!
– У‑й, Господи‑и‑и… Больно‑о‑но…
– Что, очухался, гнида белобрысая? Получай!
Следующий сапог прилетел прямо в…
Глава 14Сентябрь 1441 г. КонстантинопольТяжкое похмелье
Безмерно пить вино есть опьянение,
а пьянство – опьянения последствие,
похмелье же – гордыня опьянения.
Григорий Назианзин
…лицо.
Лешка застонал – что ж вы так бьете‑то, Господи?
– Оставь его, Кардис, – в камеру вошел еще кто‑то, по всей видимости, начальник того, кто бил. Уселся на принесенный стражником табурет, распорядился. – Усадите его!
Окровавленного юношу подняли с земляного пола и посадили на лавку, прислонив спиной к стене. Из разбитого носа капала на колени кровь. По знаку старшего, стражник протянул узнику пропитанную холодной водой тряпку. Лешка приложил ее к носу и наконец‑то поднял глаза…
Перед ним, ухмыляясь, сидел… вислоусый Филимон – вчерашний знакомец! Второй собутыльник, рыжий Феодор, глумливо ухмылялся в углу. Он, верно, и бил!
– Ну? – Филимон пристально посмотрел Лешке в глаза. – Когда и где ты должен встретиться с Константином Харголом?
– С ке‑ем? – от удивления Лешка чуть было не поперхнулся кровью. – С Конст… А кто это вообще такой?