– Вот и мы так думали. А он, оказывается, вполне даже шустр… И в парике! Представляешь?
– В парике? То‑то я и раньше про это подумывал… Больно уж лохматые волосы… Так, взяли, говорите?
– Взяли! Твой Зевка помог вычислить, он теперь у нас на связи. Ушлый же парнище, я тебе скажу!
– Ушлый? А вы думали?! – выпив второй бокал, Лешка помрачнел и спросил то, что должен был спросить сразу, но почему‑то отвлекся. – Ксанфия где, не знаете?
– В монастыре… – негромко отозвался Панкратий. – В том, что у церкви Хора. Там недавно вновь открыли женский…
– В монастыре… – ошарашенно протянул Алексей. – Вот, значит, как…
– Видать сильно она тебя любила… А, послушай‑ка! Постриг‑то она еще так и не приняла… Ну да, года ведь не прошло, а она, как уходила, собралась год в послушницах быть.
– Что ты говоришь, Панратий?! – луч надежды блеснул в светлых глазах старшего тавуллярия. – Так я – туда!
– Подожди, пойдем вместе. Филимона только дождемся.
– А, так вы его ждете?
– У него как раз и коляска имеется! Служебная…
– Вот и славно!
Стена Константина. Развалины. Заросли. А вот и церковь – золоченый купол на фоне синего моря. До боли знакомое место, сколько раз здесь гуляли с Ксанфией, еще когда только познакомились…
Женский монастырь… Эх, забарабанить со свей дури в ворота…
– Мужчин не пускаем!
– Да мы из сыскного ведомства!
– Все равно. Подождите, пока кончиться таинство.
– Что еще за таинство?
– Постриг…
– Постриг?! И давно идет?
– Вот‑вот начнется…
Лешка опрометью бросился к церкви, схватил первого попавшегося дьячка:
– Где? Где отец Григорий?!
– Там!
– Гриша! Эй!
– Господи… – старый друг улыбнулся с благостной радостью. – Никак, Лекса?! Тебя ли вижу? Слушай, Ксанфия приходила, сколь раз, просила помолиться… за упокой души! Я ведь молился… Господи, грех‑то какой. За живого человека!
– Давай, давай, отче, – Лешка хлопнул приятеля по плечу. – Замаливай скорее свой грех – веди скорей в монастырь, в женский!
– В женский?!
– Пока Ксанфия постриг не приняла!
– Тогда бежим!
Темная зала… Свечи… Золотые оклады икон. Согнутые головы монашек. Игуменья…
– Нарекается именем Филидора… Нарекается именем Фекла… Нарекается именем…
Золото волос!!!
– Ксанфия!!!
Вот так вот! Громко! На весь монастырь!
Одна из послушниц обернулась…
Вспыхнули искры в глазах. Сначала – недоверчиво‑удивленно, потом …
– Лекса!!! Милый мой… Милый…
Схватив суженую в объятия, Лешка потащил ее вон из залы. Мимо укоризненно смотрящих монашек, мимо золотых окладов икон, мимо свечей чадящих… Прочь! Прочь! Навстречу счастью!
У выхода обернулся:
– Уладь там все, Гриша.
– Улажу…
– Постой… Что там так бьют колокола?
– Сегодня свадьбы…
– Свадьбы?! А, может и мы? А, Ксанфиия? Сколько уже можно ждать?
Григорий улыбнулся:
– С большим удовольствием вас повенчаю. Ждите у клироса…
– Славно! А, Ксанфия? Славно же! У меня уже и посаженный отец есть, там, на улице. Филимон Гротас.
– А он согласится?
– Конечно, согласиться! И гости уже, наверное, ждут не дождутся… Денег пока. правда, нет, да на свадебный пир займем!
– Владос помог отсудить дом… Хотела в дар обители… Ей и подарю! За тебя! За нашу с тобой встречу! Постой, не кружи так…
– Господи! Что это у тебя на шее?
– Твой амулет… Тот, что подарила Марика. Его привез Аргип, сказал, что тебя убили… Рвался в мужья… в любовники… Я ему отказала. Быть может, даже слишком грубо… Он понял и больше не появлялся…
– Амулет…
Лешка раскрыл ладонь и солнечный луч озарил маленький кружочек с изображением креста и языческого бога. Кудрявый Зевс – тайный знак Гемиста‑Плифона… Кудрявый Зевс.
Враг императора
Глава 1Кто я? Где я?
К рассказу приступаю, чтобы сплести тебе на милетский манер разные басни…
Апулей «Метаморфозы»
Выли, ревели, скрежетали с неописуемой яростью фузованные гитары. Утробно ухали ударные, разноцветные лучи прожекторов били прямо в глаза, и черные фигуры музыкантов казались выходцами из потустороннего мира.
Дождавшись конца инструментального проигрыша, вокалист, подойдя к самому краю сцены, поставил ногу на монитор и запел:
Жанна из тех королев,
Что любит роскошь и ночь!
Зал встал на дыбы, подхватив знакомую старую песню тысячью молодых глоток:
Только царить на земле
Долго ей не суждено!
И Лешка, Лешка тоже выкрикивал эти слова, и чувствовал, как по щекам катятся слезы:
Слышишь, Жанна?! Жанна‑а‑а‑а!!!
Звуки музыки гулко отдавались под потолком, сливаясь с неистовым шумом зала. Ревущие гитары, сбивающий с ног бас, рокот барабанов – все сливалось в один тревожный гул… как тогда, под Варной, когда ринулись в атаку на турок рыцари юного короля Владислава.
Слышишь, Жанна‑а‑а‑а!!!
– А‑ри‑я! А‑ри‑я! – скандировали зрители.
Лешка тоже кричал, рискуя сорвать связки. Ведь это было так здорово – быть сейчас вместе со всеми, чувствуя, как бьются в унисон сердца.
Снова!
Брошен!
В окна лунный свет…
Все затихли, затихарились, повинуясь голосу певца, и, словно по мановению волшебной палочки, взметнулись вверх руки. Вспыхнули тысячью светлячков огни зажигалок.
Стоя в толпе у сцены, Лешка почувствовал, как кто‑то положил ему руки на плечи. Скосил глаза – девчонка с длинными распущенными по плечам волосами. Это слева. Справа стоял – нет, уже покачивался вместе со всеми – небольшой, лет тринадцати, пацан. Вот он привстал на цыпочки – чтоб лучше видно, – повернулся к Лешке. Светленький, темноглазый:
– Привет!
– Вовка! – узнал Алексей. – Ты как здесь?
– Вот, приехал.
– Что, и мать отпустила?
– Не‑а… Сбежал.
– Ну ты даешь! – Лешка присвистнул и, вдруг вспомнив одну важную вещь, наклонился, прокричал пареньку прямо в ухо:
– А трактор?! Трактор вытащили?
– Да вытащили! – Странно, но Вовка почему‑то легко перекрикивал музыку. – Сам‑то что, не помнишь? Ты ж мужикам за спиртом бегал, в Касимовку, к бабке Федотихе!
– А! – вспомнил наконец Лешка. – Ну, точно бегал. Значит, все ж таки вытащили трактор.
И улыбнулся, подмигнул Вовке. Это было хорошо, что вытащили, если б не вытащили, бригадир Василий Михалыч уж так бы ругался, что… Впрочем, что теперь Михалыч? Лешка‑то уже студент! Факультета социальных наук местного… нет, не института даже – университета!
Интересно, как зовут ту девчонку, соседку?
– Леха, а ты чего не в армии? – не отставал Вовка.
– В институте учусь… Тьфу‑ты, в универе!
– Студент, значит? – В голосе Вовки явственно сквозила зависть.
– Студент. Будто не знаешь? – Алексей пожал плечами, словно произнес нечто само собой разумеющееся.
А ведь не так все было! Не само собой. Отнюдь! Сколько сил, сколько старания он, Лешка Смирнов, приложил для того, чтобы сейчас этак небрежно обозначить свой статус – студент! Уже не абитуриент там какой‑то, а настоящий, полноправный студент. И никому ничем не обязан, кроме как самому себе. Сам поступил, никто не помогал, ну, может, старший воспитатель детского дома Василий Филиппыч – и тот, естественно, только советами, а не связями. Не как у других – родители, у Лешки‑то их не было, что и говорить – сирота.
– Так теперь не будешь в деревню к нам приезжать? – Поморгав, Вовка почему‑то вздохнул. – Жаль.
Алексей улыбнулся:
– Почему не буду? Буду! Подработать‑то в страду кому ж не охота? Трактор дадут и…
Сказал – и на полуслове осекся. Кто ж ему теперь доверит‑то трактор? После того летнего случая. Хотя, если с другой стороны посмотреть – с кем не бывает? Ну застрял в Черном болоте, и что с того? Можно подумать, другие не застревали? А сколько тракторов на «Курской дуге» по пьяни побилось – тут и говорить нечего. Потому и прозвали тот косогор с поворотом, сразу за Черным болотом – Курской дугой. Остряки, блин…