Да! Вот именно! Ведь с ним, старшим тавуллярием Алексеем Пафлагоном, именно так и хотели поступить – казнить как можно быстрее, по сути, без суда и следствия. Значит, кроме официальных поисков, следовало опасаться убийц. Интересно, установили ли они уже в качестве лешкиного пристанища дом Григория? Ежели еще нет, так в скором времени установят, хорошо хоть успел Алексей семью подальше отправить – теперь‑то уж его потруднее будет ловить, крючка‑то нету!
И есть возможность нанести первый удар самому! А для того нужно возобновить расследование – вычислить, установить того самого вельможного заговорщика! Пока только это, а дальше видно будет.
За подобными мыслями беглец провел всю вторую половину дня, до самого позднего вечера, и только лишь когда за окном совсем уж стемнело, задул светильник да повалился спать.
Однако поспать не дали!
Сначала снизу, с первого этажа послышался какой‑то шум: ругань, крики, удары – по всей видимости, это предались своим обычным занятиям вернувшиеся с работы дебоширы‑плотники, о которых и предупреждал на стене прежний жилец, точнее сказать – уже давно не жилец.
Алексей вообще‑то чувствовал себя уставшим, и раздающийся снизу шум беспокоил его лишь на первых порах. Потом непривередливый постоялец уснул, да так крепко, что даже громкий стук в дверь едва смог его разбудить.
Спрятав под покрывалом кинжал, Лешка зажег свечу и подошел к двери – вероятно, это хозяйка доходного дома принесла ужин.
– Кто?
– Извините, ради бога, вы не поможете? У меня тут заклинило дверь…
Голос был тонкий, жалобный. Та самая «похотливая шлюха», что вполне даже художественно изображена на стене? Вообще‑то, если заклинило дверь, так внизу имеются профессионалы – плотники, целая дюжина, и вряд ли они откажутся услужить разбитной веселой девице…
– Плотники отказываются, – пожаловались за дверью. – Непомерную плату требуют, сволочуги.
Отказываются? Однако… Может, просто девка – уродина, от того и «похотливая шлюха»? Нет, некрасивых девок в природе не существует, особенно – для пьяных плотников. Тут что‑то другое… Что?
В конце концов любопытство пересилило осторожность, да и с другой стороны, подобное затворничество выглядело бы слишком подозрительно для странствующего молодого философа.
– Сейчас, погляжу, что там у вас с дверью!
Старший тавуллярий отодвинул засов…
Нет, это была не девка! Парень. Обычный, скромненький такой, вьюнош с тонким приятным лицом и светлыми, ниспадающими на плечи кудрями. Этакий херувим.
– Меня зовут Епифан, я ваш сосед… Если не затруднит, помогите! Вот, у меня и стамеска имеется – у плотников попросил. Только вот у самого сил не хватает.
Ах, Епифан, значит! Тот самый, что прописан «содомитом», сиречь – гомосексуалистом. Ишь, скромником прикинулся, черт! Заклинил, собачина гнусная, дверь, и теперь вот, завлекает в свои сети честных философов. Хорошо, прежний жилец предупредил!
– Пожалуйста, господин.
Взгляд юного извращенца был настолько настойчиво умоляющ, что Лешка решил – помогу. Но только пусть попробует сделать хоть какой‑нибудь грязный намек!
– Давай сюда свою стамеску!
– Вот… Подождите, я принесу свечу.
– Да есть у меня светильник, возьми.
– Спасибо.
Ишь ты – вежливый содомит попался.
А дверь‑то и в самом деле заклинило – почти намертво, видать, извращенец ее слишком сильно захлопнул. Слишком сильно? Старший тавуллярий искоса оглядел Епифана – худосочный и далеко не силач – нет, вряд ли такой сможет этак вот хлопнуть! Тогда кто? Бабка, что ли?
Нет, стамеска тут не поможет, дверь‑то открывалась вовнутрь. Лешка с силой толкнул – такое впечатление, будто изнутри ее кто‑то держал.
– А ну‑ка, давай вместе, с разбега!
Легко сказать – с разбега! Где тут разбежишься‑то?
И все же…
– Ра‑два… Взяли!
С третьей попытки дверь в комнату жалобно скрипнула и поддалась.
– Ну наконец‑то! – подняв повыше светильник, хозяин комнаты переступил порог… да так и застыл с вытянувшимся лицом. Оглянулся, захлопал ресницами:
– Что?! Что это?!
– Похоже, мертвяк, – оглянувшись, пожал плечами Лешка. – А ну‑ка, проходи, парень, не стой.
Внизу, на лестнице, уже слышались чьи‑то быстро приближающиеся шаги. Некстати! Ох, как некстати!
Алексей быстро зашел в комнату и, захлопнув за собой дверь, задвинул засов. Прежде чем перед кем‑то оправдываться, нужно было хорошенько подумать – откуда в комнате взялся труп? Судя по выражению ужаса на бледном лице Епифана, тот был явно ни при чем.
– Кто… Кто это?
– Я думаю – тебе лучше знать, – старший тавуллярий спокойно уселся на табурет.
И в этот момент в дверь постучали:
– Епифан! Огнива нет или свечки?
Женский… нет – девичий… голос.
Епифан дернулся было, да Лешка живо заткнул ему рот:
– Тсс!
– Черт, и здесь никого нет! Да куда они все подевались? Эй, Епифан! Спишь, что ли? Тьфу ты…
Немного потоптавшись у двери, девчонка, похоже, ушла. Да, ушла – слышно было, как вновь заскрипела лестница.
– Это кто? – кивая на дверь, тихо спросил Алексей.
– Мелезия, соседка, – так же шепотом пояснил содомит. – Хорошая девчонка, честная… Ой! – Взгляд его вновь упал на труп. И старший тавуллярий решил, что пора заняться этим делом профессионально.
– Подними светильник повыше.
– Так?!
– Да, так… Да не дрожи ты! Угу…
На шее убитого – лысого тощего старика – зияли сизые отпечатки пальцев. Задушили! Набросились сзади. Расправились умело и быстро. Ясно – старик с кем‑то беседовал, потом вдруг рванулся к двери… где и нашел свою смерть. Никто ничего не услышал – услышишь тут, когда внизу этакие буяны. Сделав свое дело – спонтанно или специально, сейчас что об этом гадать? – убийца спокойно вылез в окно – спустился во двор по платану да был таков. Интерес‑сно, что это за встречи в чужой комнате?
Лешка посмотрел на дрожащего парня:
– Ну, еще не признал, кто это?
– П‑признал, – чуть заикаясь, неожиданно заявил тот.
– Ну? И кто же это?
– С‑созонтий. Сосед.
– Созонтий?!
Вот так штука! Как раз его‑то бывший жилец и призывал опасаться. Интересно – за что? А этот чертов извращенец наверняка знает больше, чем говорит. А, может, ну их ко всем чертям – эти непонятки‑запутки! В конце‑то концов, не Лешкино это дело, у него и своих собственных проблем – выше крыши.
– Ой, а в руке‑то у него листок!
А ничего содомит – глазастый. И впрямь – листок. Оборванный… Ага, вот, рядом, на полу, еще обрывки…
– Ты свети, свети, парень!
Как видно, убийца вырвал листок из руки убитого, прочел, и, не найдя в нем ничего интересного, просто‑напросто выбросил к чертям собачьим.
Любопытно, о чем это пишут покойники?
Старший тавуллярий составил обрывки вместе:
– …высокий, светловолосый, глаза серые, с зеленоватым отливом. По словам Паскудницы, называет себя философом из Мистры…
Господи! Так это же про него, Лешку!
Интересные заворачиваются дела, ничего не скажешь! Вот тебе и спокойный приют. Отсиделся, мать вашу…
Быстро приняв решение, Алексей строго посмотрел на дрожащего Епифана.
– Вот что, парень, а труп‑то нам надо спрятать. Вытащить в окно да подбросить куда‑нибудь в кусты.
– Подбросить? – Епифан задрожал еще больше. – Зачем подбросить?
– А затем, что, коли его здесь найдут, так первым делом обвинят в убийстве нас – больше‑то некого! Тебе лишние проблемы нужны?
– Н‑нет.
– Вот и мне – нет! Давай‑ка, затуши светильник.
Подойдя к окну, Лешка выглянул на улицу – тьма, хоть глаз выколи! Лишь когда глаза привыкли к темноте, у окна нарисовался платан.