– Да, госпожа? – в шатер засунул голову давешний мальчишка.
– Никто за тобой не шел?
– Нет, госпожа.
– Спрячься у входа, на своем обычном месте. Если хоть кого‑нибудь не углядишь, я велю содрать с тебя кожу.
– Знаю, госпожа, – со вздохом отозвался парень.
А женщина повернулась к гостю:
– Рада, что вы пришли. Не отказали, пока мой супруг тешится с… Впрочем, не будем о нем. Я позвала вас…
– Рад буду услужить. Вы, кажется, хотели…
В этот момент беседу прервал Музаффар:
– Идут Хасия и Зухра со служанками, госпожа.
– Ну наконец‑то! – усмехнулась хозяйка шатра. – А то еще подумают невесть что. Впрочем, мы с вами здесь не одни – здесь, на второй половине – мои невольницы. Тоже хотят послушать ваши рассказы – сам господин разрешил нам.
– Охотно удовлетворю ваше любопытство!
Пришли Хасия и Зухра – тоже в закрытых покрывалах – громко приветствовали хозяйку:
– Да не допустит Аллах померкнуть твоей красоте, Гульнуз‑ханум.
Гульнуз‑ханум, ага! Как видно, эта женщина отнюдь не из последних жен! Хасия и Зухра, как видно, были младше Гульнуз по статусу, поскольку держались довольно‑таки скромно, даже, можно сказать, незаметно. Кроме них и служанок, еще приперлись два каких‑то совсем уж седых старика лет, наверное, под девяносто, насколько Лешка смог разглядеть при тусклом свете светильников. Молодцы, деды – не теряют вкус к жизни! Тоже пришли прослушать… а, может быть, это Сейид‑Ахмет их прислал, присмотреть за своими не в меру любопытными женушками. Наверняка все эти женщины принадлежали к тому высшему слою феодально‑кочевой знати, с которым опасался конфликтовать без особой нужды и сам великий хан, а потому многое своим пассиям позволял – к примеру, разговаривать и смотреть на чужого мужчину. Другие бы за такое неуместное любопытство враз поплатились бы, а эти ничего – похоже, этот самый Сейид‑Ахмет не какой‑нибудь там тиран, а, так сказать, просвещенный деспот. Да и что, в общем, плохого, если изнывающие от безделья и скуки женщины послушают рассказы заезжего путешественника, пусть даже иноверца?! Впрочем, в беседе с ханом Алексей дал понять, что в скором времени собирается принять ислам.
Гость рассказал женщинам обо всем, что их интересовало. О красотах Константинополя и Мистры, о былом величии Ромейской империи, об обычаях ее народа, о крестоносцах, о базилевсе и даже о турецком султане Мураде, которого местные татары недолюбливали куда как больше византийского императора. Мусульмане, кстати сказать, люди Сейид‑Ахметовой Орды, как показалось Лешке, были нерадивые – достаточно взять хоть вот всех этих женщин. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали – про них, про них сказано!
Когда гость стал рассказывать об уличных представлениях, послышались смешки, а потом и хохот – видать, ханские жены были девки веселые. Старики – деды под девяносто лет – на хохотушек неодобрительно косились и хмыкали, однако вслух ничего не говорили, видать – опасались возможных последствий.
Лешка болтал почти до утра – язык устал. Наконец, настал такой момент, когда девки – тьфу ты, жены! – засобирались уходить.
– Спасибо вам за рассказ, господин руми, – за всех поблагодарила Гульнуз‑ханум. – Нам было очень интересно и весело.
– Я тоже весьма рад столь изысканному и веселому обществу, – от всей души отозвался гость.
– Музаффар проводит вас.
Отвесив глубокий поклон, Лешка покинул гостеприимный шатер. Еще все так же ярко горели над головой луна и звезды, но на востоке небо уже светлело, окрашиваясь алым светом зари.
– Господин, – вдруг обернувшись, прошептал Музаффар. – Моя госпожа просила передать, что очень хочет услышать продолжение рассказа.
– Да зачем же дело стало? Со всей нашей охотою!
– Тсс! – мальчишка боязливо оглянулся. – Прошу, не говорите так громко! Слушайте: будьте завтра в полдень у реки, чуть ниже пристани. Скажете всем, что пошли на барки. Ну, дескать, забыли что‑то.
Лешка удивленно хмыкнул:
– Скажу.
В полдень, у пристани его ожидал Музаффар. В синих водах реки отражалось яркое желтое солнце, пахло сладким клевером, чабрецом и мятой. Весело щебетали птицы.
– Идите сюда, господин, – оглянувшись, мальчишка показал на кусты. – Там есть тропинка…
Тропинка действительно была – узкая, едва проходимая, топкая – спускалась в камыши почти к самой реке. Ух и камыши же здесь были! Всем камышам камыши – густые, высокие – в рост человека, настоящие заросли.
По каким‑то одному ему ведомым признакам Музаффар определял дорогу. Наконец остановился, некоторое время прислушивался, а потом тихо сказал:
– Госпожа, я привел его.
– Хорошо, – тут же раздался ответ. – Возвращайся на свое место.
– Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.
– А вы, господин руми, – не медлите, идите сюда!
Алексей пошел на голос и вскоре вышел к проплешине, что‑то типа небольшой полянки посреди высокого камышиного моря. На полянке – похоже, что рукотворной – были свалены связки камыша, на одной из которых сидела обворожительной красоты женщина лет двадцати пяти, в узком синем халате и красных шальварах. Красивое смуглое, с тонкими чертами лицо женщины было открытым! Черные, как смоль, волосы беспорядочно рассыпались по плечам, в черных, с насмешливым прищуром глазах прятались сумасшедшие желтые чертики.
– Вы звали меня, госпожа Гульнуз…
– Звала. Садитесь вот сюда, со мной рядом. Возьмите кувшин… вон там, видите? Выпейте вина. Не бойтесь, никто не увидит – это тайное место.
В этой женщине чувствовалась врожденная властность и еще какая‑то опасность, странная в ней была красота, сродни смертельной красоте какой‑нибудь ядовитой змеи – гюрзы или кобры. Алексей сейчас не смог бы сказать, отчего у него вдруг возникло такое чувство, вот возникло почему‑то, и все.
Усевшись рядом с Гульнуз, Алексей налил из кувшина вина в оловянный кубок, отпил…
– Налей и мне…
Женщина выпила и вдруг, безо всяких предисловий, прильнула к Лешке, с жаром целуя в губы. Ах, сколько ярости и страсти было в этом поцелуе! И сколько чувств, сколько эмоций вдруг охватило обоих! Алексей знал, что нельзя, что смертельно опасно… И то же самое знала Гюльнуз, и оттого поцелуи казались жарче, а ласки – нежнее. Да‑да, дело уже дошло и до ласк, и очень быстро!
Гульнуз сама распахнула халат. Обнажив высокую грудь с крупными коричневыми сосками… которые Лешка тут же бросился целовать с таким пылом, с такой необузданной страстью, которой давненько уже в себе не замечал. Может быть, потому, что не было рядом женщины?
Рванув со стройных бедер шальвары, Алексей притянул женщину к себе, чувствуя, как скользят по его спине ласковые руки… Смуглое тело красавицы Гульнуз извивалось в экстазе, уста ее были сладкими, бедра – крутыми, а грудь – тугой и божественно крепкой. Закатив глаза, женщина стонала так громко, что, казалось, слышно было даже на том берегу. Охваченный страстью Лешка, конечно, не замечал этого, как и не замечал алчно подглядывающего из камышей Музаффара.
– О мой руми… – томно кричала Гульнуз. – О руми… руми… Поистине ты сводишь меня с ума!
– А ты меня уже свела, Гульнуз!
Покачав головой, женщина погладила любовника по плечу:
– Ты очень красивый мужчина, руми. Обычно я таких не люблю, но ты… Ты знаешь толк в любовных утехах!
– Вот спасибо! – расхохотался Лешка.
– Что смеешься? – Красавица Гульнуз нахмурилась, но тут же рассмеялась сама. – Я тоже на что‑то еще гожусь! Хочешь, докажу?
– Хочу…
Любовным утехам они предавались почти каждый день из той недели, что волею судьбы Алексею было предначертано провести в орде хана Сейид‑Ахмета. И чем дальше, тем больше узнавал молодой человек любимую жену хана Гульнуз‑ханум, женщину амбициозную, властную, способную для достижения своих целей на все. Как успел понять Лешка, влияние на великого хана должна была иметь только она, и никто больше! Ни младшие жены, ни племянницы – хохотушки Хасия и Зухра. Только она одна! И тут вдруг появилась танцовщица Нашчи‑Гюль! Не девственница – позорница, и вот с этой позорницей Сейид‑Ахмет проводит в последнее время и дни и ночи!