У Лебюфона (читатель догадывается, что это был он) были заготовлены билеты, и когда подошел кондуктор, они оказались в порядке. Поезд тронулся. Жанна молчала и не отвечала на вопросы. Проехали Ментону, Вентимилью, Сан-Ремо. Жанна не могла удержать себя от слез, думая об Анри и беспокоясь о его судьбе. В шесть часов утра они прибыли в Геную, и Лебюфон отвез своего молчаливого спутника в знакомую ему гостиницу.
Трудно вообразить впечатление, произведенное на обоих незнакомцев, когда Дюваль признал Жанну и когда Жанна сказала, что она подменила Дюпона!
— Назад, назад в Ниццу! — воскликнули они. — Нам необходимо его разыскать во что бы ни стало!
— Да что о нем беспокоиться, — сказал Дюваль, — ведь он теперь, без всякого сомнения, спасен!
Все пристали к молодой женщине:
— Куда он направился? Куда он мог направиться? Куда вы ему сказали направиться?
Жанна не успевала отвечать.
— Я его спасла, но куда он поедет, я не могла предугадать. Ему виднее было, какой поезд взять и по какому направлению. Я думаю, что он во Франции не останется и, зная, что господин Дюваль ездил без него в Геную…
— Откуда он знает?
— Я ему сказала… и потому думаю, что он сюда же и направится…
— Очень возможно. Но мы не должны ждать…
— Вы побудьте пока тут, — сказали незнакомцы, — а мы его отыщем и привезем сюда.
И они исчезли.
Освобожденный из тюрьмы столь романтическим способом, Анри первое время путался в платьях, особенно садясь в фиакр, но это было приписано сильному горю посетительницы, и никто из сторожей не обратил на это внимания.
Приехав на квартиру Жанны, Дюпон поспешил переодеться при помощи преданной ему камеристки. У него там оказалась легкая домашняя пара, он ее и надел. Все эти дни он не брился, и у него выросла борода.
«Тем лучше, — подумал он, — меня труднее узнать».
Когда смерилось, в закрытой карете он отправился на железную дорогу.
Подошел поезд, везущий игроков в Монте-Карло. Анри вошел в купе, в котором сидели несколько человек. Один из них обратил <на себя> внимание Дюпона. Небритый, как он сам, в каком-то потрепанном пальто, видимо, с чужого плеча, с надвинутым на лоб картузом, закрывающий и отворачивающий все время свое лицо, он производил впечатление скрывающегося человека или одержимого манией преследования.
Когда в Монте-Карло все пассажиры вышли и в вагоне остались лишь он да Дюпон, его беспокойство как будто усилилось, и он таинственно обратился к последнему со словами:
— Вы не выходите? Вы дальше едете? Могу вас просить об одолжении?
— К вашим услугам, если это в моей власти.
— Да, да! Я еду в Рим. На границе таможенные служащие знают меня в лицо. У вас, я вижу, нет чемодана; возьмите мой, его не станут и осматривать, а я останусь в вагоне.
— А что у вас в чемодане, мосье? Позвольте узнать, на случай, если его откроют?
— О, ничего стоящего! Смена белья и больше ничего. Да вот, смотрите.
И он раскрыл свой саквояж.
— А это что за штука?
И он вытащил какую-то металлическую палку с шаром на конце, вроде бильбоке.
— Это… кропило, церковное кропило.
— Послушайте, мосье. Выньте из чемодана кропило, и тогда я согласен исполнить вашу просьбу. Ба! Да у вас там целая ризница! Ладанница, щипчики, флакончики, подносик… не хватает кадила, милостивый государь, большого массивного кадила и восковых свеч… Да, я понимаю вашу нелюбовь к таможням. Где вы это так чисто обделали церковь, мосье? Можете говорить, — я не сыщик, но я потребую, чтобы вы вернули вещи по принадлежности!
— О, мосье! Не губите меня! Я несчастный человек, но я не вор. Эти вещи — моя собственность, которую я везу, чтобы пожертвовать их в какую-нибудь бедную церковь на моей Родине, но они должны быть прежде очищены и вновь получить освящение… Я еду принести покаяние.
— Кто же вы? — невольно спросил Дюпон.
— Священник-апостат, перешедший в протестантство и поправший свои обеты. Я женился. Моя жена умерла, и я возвращаюсь в лоно Святой церкви.
— А дети?
— Детей у нас не было, и это счастье! О, вы не знаете, до чего я пал. Я развратил монахиню, убедил ее сойтись со мной, мы оба отреклись от веры, и, приняв протестантство, публично сочетались браком. У нас не стало средств: мы оба не умели работать. Тогда я записался в Шотландскую ложу, в Гренобле, где, узнав, кто я такой, дали рекомендацию к высшим членам Ордена. Стыдно сказать, что я там делал, как пародировал священные служения; сколько кощунства, хулы и святотатства на моей душе. И вот, я от них бежал и возвращаюсь в Рим, где надеюсь получить прощение. Если бы не эта надежда на Божье милосердие, я давно бы покончил с собой.