— Интересно было бы устроить вам дискуссию с одной моей ученицей. Она придерживается прямо противоположного мнения.
— С удовольствием поучаствовал бы в этой дискуссии.
— К сожалению, это невозможно. После вашего общения со студентками они почему-то имеют обыкновение вторгаться посреди ночи нагишом в мой кабинет. Мне потом приходится менять замки и всячески суетиться, что не добавляет мне хорошего настроения.
Зиновьева перекосило. Он ненавидел вспоминать о своих факапах.
— Да и у вас от того сплошные проблемы, — продолжил я развивать мысль. — Давайте откровенно. Вы уже не молоды. В вашем возрасте какие могут быть голые студентки? Разумеется, они из вас все соки выпивают. Вам бы остепениться. Найдите себе какую-нибудь покладистую женщину лет тридцати — тридцати пяти, заведите детей и, быть может, ещё успеете увидеть внуков. Оставьте студенток — студентам, Кесарю — кесарево, а Богу — богово.
— Что же вы сами женились на студентке?
— Откуда у вас такая информация?
— Вы издеваться изволите⁈ Ваша жена!..
— Моя жена — дипломированный специалист и преподаватель в этой самой гимназии, где мы с вами сейчас находимся. Когда мы поженились, она уже не была студенткой. Видите ли, «студентка» — это не клеймо на всю жизнь. Состояние это как приходит так и уходит.
Зиновьев заскрипел зубами, но ответить не успел. К нам подошла хорошо знакомая мне пара. Женщина жалась к мужчине, явно переживая из-за того, что оказалась в таком статусном месте, среди всей этой богатой и/или аристократической публики. Мужчина, по своему обыкновению, сдвинул брови и выглядел так, будто хотел бодаться.
Я поприветствовал родителей Даринки. Кузьма буркнул что-то невразумительное, а жена за это толкнула его локтем в бок и тут же запела славословие:
— Александр Николаевич, благодетель вы наш, спасибо, что сделали Кузьме разрешение! Я одна-то боялась ехать, да и ему на дочку — как не посмотреть!
— Разрешение Фадей Фадеевич сделал, я тут…
— Но вы ведь его просили!
— Ну, так…
Кузьма всем своим видом выражал классовую ненависть по отношению к окружающим его людям. Совершенно человек не меняется. А казалось бы: живёт в тихом и уединённом месте, с золотой женой, в хорошем доме, на полном довольствии, на свежем воздухе. Можно было бы уже просветления достичь, живьём на небо вознестись — ан нет. Всё пыхтит, всё какую-то обиду лелеет.
— А где же Дариночка? — закрутила головой женщина.
— Дарина задействована в танцевальном номере. Они сейчас где-то готовятся, скоро, верно, начнут. Вы садитесь, на трибунах места много.
— Да мы… Мы постоим тут, с вами. Неудобно как-то…
— Ну, не знаю. Как по мне, это стоять неудобно. Явно ведь часа два придётся. Я бы сам давно сел, но имею некоторую беседу с господином Зиновьевым. Кстати, знакомьтесь.
Я сознакомил Зиновьева с Догадкиными исключительно подчиняясь правилам хорошего тона. Опасался, что Зиновьев высокомерно отвернётся, всё же тут не аристократы и вообще никакого положения в обществе не занимают. Но обошлось. Эмиль Германович проявил чудеса аристократического обаяния.
Когда же Догадкины, наконец, пошли искать себе местечко, он вдруг спросил:
— Хотите сказать, вам это не нравится?
— Что? Ещё ничего не началось.
— Этот восторг в глазах женщины.
— Тут уж вы вовсе пальцем в небо попали. Это грустно видеть. Что такая мелочь вызывает у человека столько восторга, радости, и что всё это направлено на такое незначительное явление как я. Грустный мир, в котором люди радуются, когда им позволяют взглянуть на первый бал дочери. Радоваться такому, конечно, надо, но не так, словно тебе в последний момент расстрел заменили на десять лет каторги.
— Тогда ради чего же вы сделали это разрешение?
— Я не делаю никаких разрешений, не уполномочен…
— Вы понимаете, о чём речь! Зачем вы помогаете людям?
— Потому что они в этом нуждаются.
— Феноменальная мотивация!
— Ну, какая есть. Я полностью отдаю себе отчёт в том, что спасти мир не в моих силах. Но вокруг себя я могу создать некий оазис благополучия. Чтобы комфортно жить самому и не грустить из-за того, что кто-то из ближнего круга бедствует.
Вопросительный взгляд Зиновьева не иссякал.
— Человеку почти всегда можно помочь, — завершил я свою мысль. — Людям — практически всегда невозможно. Вот в чём между нами глобальная разница. Я человека люблю. А вы — себя. И маскируете это под любовь к людям. А помните вы имя хоть одной проститутки из тех, что вашей милостью сейчас в тюрьме находятся, за вооружённый захват борделя? Или той, что повезло задержаться у меня дома в качестве прислуги?