— Человека. Не людей. Знаете, Кирилл Умоляевич, вот если бы не эта последняя фраза, я бы вам даже поверил.
Килька криво улыбнулся:
— Он особенно настаивал, чтобы эта фраза прозвучала…
— Увы, твой хозяин необучаемый.
— Да, я знаю.
— И эта попытка была уже откровенно жалкой.
— Невозможно спорить с очевидным заявлением.
— Так ему и передайте.
— Буду вынужден, от меня потребуется полный отчёт о нашем с вами диалоге.
— Чемодан заберите.
Килька колебался. Вообще, конечно, он не был обязан выполнять моих приказов. Но логика разговора уже не оставляла большого пространства для маневров. Килька, однако, его нашёл.
— Хочу, чтобы вы знали, Александр Николаевич, что, хоть и говорил я по приказу хозяина, но все эти слова — чистая правда. Я действительно испытываю определённые чувства… И был бы счастлив, если бы у меня была возможность… Но, боюсь, её не будет.
— Прекрасно понимаю. В хорошей манипуляции ложь — это всегда лишь крохотная щепотка приправы, тогда как основой блюда выступает правда. Чемодан заберите.
— Вы можете оставить…
— Заберите, пожалуйста, ваше золото. Могу вам, если хотите, алмазов дать.
— Мне они ни к чему.
— Ну, может, господину Зиновьеву сгодятся. Вдруг у него просто деньги кончились, и он поэтому уехать не может, а чтобы не позориться, выдумал себе эту войну со мной. Кто знает…
— Я прекрасно знаю состояние счетов хозяина.
— Ну, тогда я за него спокоен. Желаю спокойной ночи и вам.
Домой я вернулся озадаченным дальше некуда. Что всё это такое было?.. Ну, допустим, подослать Кильку с дезинформацией — это вполне в стиле и духе Зиновьева, но с ТАКОЙ дезинформацией! Он ведь, по сути, пришёл мне на жалость давить. Умолять меня сдаться, отступить.
Насколько я разбирался в Зиновьевых мира сего, подобное поведение могло свидетельствовать лишь об одном: мужику правда хреново. Настолько, что уже буквально вот-вот. И в результате этого «вот-вот» ему уже не стыдно, вопросы чести отошли на десятый план.
Какой-то грустный, психологически тяжёлый поворот… Не верю. Копаем дальше?
Я начал копать, поднимаясь по лестнице. Зиновьев в порядке, насколько это для него возможно, и план этот он придумал с холодной головой и сухими ладошками. Предположим, никак против него эту информацию я не использую. Он не письмо прислал, а вестника, и даже реши я продать эту сногсшибательную сенсацию (Зиновьев молит противника о поблажке!), выльется это всего лишь в судебное разбирательство по делу о клевете. Которое я проиграю с вероятностью в девяносто девять процентов. Может, на это и расчёт? Такое судилище меня похоронит.
Звучит уже правдоподобнее, чем лежащий на смертном одре Зиновьев. Он уже не в первый раз демонстрирует пренебрежительное отношение к моим интеллектуальным способностям. Ну… Ну, допустим, так оно и есть. Ладно, всё равно больше ничего в голову не приходит.
— Саша, чего он хотел?
— Да всё как всегда. Чтобы мы уехали из города куда подальше.
— Как он неоригинален…
— Чемодан золота приволок.
— Фи, это уже пошлость!
— Вот и мне тоже не понравилось. Не взял, побрезговал. Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее.
Однако вышло несколько иначе. Танька засопела быстро, как она это умела, а я погружался в сон медленно, как в густой кисель. И вдруг распахнул глаза. Сердце припустило во всю прыть.
Подорвавшись с кровати, я выскочил в коридор, оттуда — в детскую, чтобы не беспокоить супругу. Свет зажигать не стал, очень уж меня озадачивали эти голубая и розовая половинки. Открыл окно, высунулся наружу насколько мог, чтобы только не вывалиться. И позвал:
— Диль!
Передо мной немедленно пронеслась фиолетовая птица. Я отпрянул, и птица села на отлив.
— Разговор есть, — тихо сказал я.
В отличие от анимагов, фамильяры в животном облике разговаривать не умели. Наверняка по этому поводу написана пара-тройка десятков научных работ. Я, однако, не вникал так глубоко, просто принимал как есть.
Диль обернулась девушкой, удерживающейся на отливе каким-то непостижимым образом.
— Да, хозяин?
— Ты ведь была рядом, когда приходил Килька?
— Он приходил⁈
— Ясно… К ним в дом у тебя никаких лазеек не осталось?
— Нет. А что он говорил? Он говорил про меня?
— Да, говорил, что любит и хочет провести с тобой остаток жизни. Может быть, всё-таки найдёшь какие-нибудь слабые места в приказе тебя не пускать?
— Так и сказал⁈ Я попробую, конечно, однако приказ был весьма категоричным.
— В общем и целом так сказал. Говорит, что не врёт. Ладно, ты подумай, а как надумаешь, тэгни меня.